Софи Ханна – Солнечные часы (страница 9)
У меня подскакивает сердце, когда зарождается и начинает обретать форму невероятная идея. Я пытаюсь ее отпихнуть, она сопротивляется, медленно выплывая из тени, как силуэт из пещеры. Я вытираю глаза. Нет, исключено. Нельзя этого делать. Сама мысль об этом выглядит предательством по отношению к тебе. Прости, Роберт. Я определенно схожу с ума. Никто такого не сотворил бы. И вообще, это физически невозможно – я просто не выговорю нужных слов.
«Ну кто так поступает? Да никто!» – сказала Ивон, узнав, как мы с тобой познакомились, как ты заставил меня обратить на тебя внимание. Я передала тебе слова Ивон, помнишь? Ты улыбнулся: «Скажи своей подруге, что такой уж я человек – способен на то, о чем другие и помыслить не могут». Ивон выслушала меня и сунула два пальца в рот, имитируя рвотные спазмы.
Я хватаюсь за перила в поисках поддержки, чувствуя себя совершенно истерзанной, словно страх, пропитавший меня насквозь, раздробил кости, изорвал мышцы. «Нет, Роберт, нет. Я не могу этого сделать», – шепчу я, понимая, что напрасно. То же самое, абсолютно такое же ощущение охватило меня при нашем знакомстве: несокрушимая уверенность в том, что все происходящее и грядущее задумано давным-давно силой, мне не подвластной, ничего мне не должной, ни разу мне не явившейся и все же полностью меня подчинившей. Я не смогла бы помешать этой силе, даже вывернись наизнанку.
Сейчас происходит то же самое. Решение приняли за меня.
Шон встречает меня улыбкой – широченной мультяшной улыбкой, словно он впервые меня видит, словно несколько минут назад не подтвердил, что ты пропал и повод для волнений очень серьезен. Ивон, устроившись в дальнем от барной стойки углу, развлекается мобильником. Она закачала себе какую-то суперигру, от которой ее теперь не оторвать. Совершенно очевидно, что в мое отсутствие они с Шоном слова друг другу не сказали. Да что же это такое? Меня разбирает злость. Почему вечно одна я тащу всех на себе и за собой?
– Нам пора, – говорю я Ивон.
Ее не всегда звали Ивон. Ты об этом не знаешь. Я многого тебе о ней не рассказывала. Перестала упоминать ее имя, когда мне пришло в голову, что ты, возможно, ревнуешь. Я не замужем, и Ивон – самый важный человек в моей жизни. Она живет у меня с тех пор, как развелась. Этого ты тоже не знаешь.
Ивон маленькая и худая (метр пятьдесят пять, сорок пять килограммов) шатенка с длинными прямыми волосами до пояса. Обычно она собирает их в хвост, который накручивает на руку, когда работает или зависает с компьютерными играми. Каждые пять-шесть месяцев она ударяется в никотиновый запой, который длится от одной до полутора недель, высаживает пачку за пачкой «Консул» с ментолом – и снова бросает. После того как Ивон вернется к здоровой жизни, нельзя даже заикаться о ее срывах.
При рождении ее назвали Элеонор – Элеонор Розамунд Ньюман, – но в двенадцать лет она решила, что ей больше подходит имя Ивон. Попросила родителей сменить ей имя, и эти два болвана согласились. Оба преподают в Оксфорде, помешаны на латыни и прочей древности, строги во всем, что касается образования, но и только. Твердо убеждены, что самое важное в воспитании – не мешать детям проявлять собственное «я», если, конечно, самовыражение не мешает блестящим школьным оценкам.
– Парочка тупиц, – нередко повторяет Ивон. – Мне было только двенадцать! Я тогда была просто помешана на попсе. Прикинь, я воображала себя женой Лимала![6] Им бы сунуть меня в чулан и запереть, пока не перерасту всю эту лажу.
Выйдя замуж за Бена Котчина, Ивон взяла его фамилию. После развода она решила ее оставить, до невозможности озадачив всех родных и друзей. Ивон объяснила: «Я меняю то имя, то фамилию. И с каждым разом все хуже. Осточертело. И вообще
– Домой? – осторожно спрашивает меня Ивон.
– Нет. В полицию.
Как хочется все ей выложить. Я привыкла проверять свои суждения на Ивон. Зачастую даже не понимаю, что думаю о чем-нибудь, пока не услышу мнение подруги. Но сегодня нельзя рисковать. Да и смысла нет. Я сама знаю, почему мой план неправильный, даже безумный. И тем не менее я его выполню.
– В полицию? – Ивон, разумеется, не в восторге. – Но ведь мы договорились…
– Знаю. Надо дать им время, – обрываю я. – Не волнуйся. Речь о другом.
Я поражена и собственной наглостью, и спокойствием: но курс проложен, отступать некуда. Когда я это сделаю, никто не посмеет обвинить меня в трусости.
– Давай поговорим где-нибудь в другом месте, – предлагает Ивон. – Мне здесь не нравится. Слишком близко к реке, вода шумит. И сырость дикая, хоть жабры отращивай. Я уже чувствую себя персонажем из «Ветра в ивах». – Она встает, забрасывает конец пурпурной шали на плечо.
– Не хочу я ни о чем говорить. Просто подвези – и все. Можешь не заходить со мной, просто высади и езжай домой. Обратно сама доберусь. – Я спешу на выход и в сторону парковки.
– Наоми, подожди! – Ивон торопится следом. – Что вообще происходит?
Не так уж и трудно, оказывается, держать язык за зубами. В конце концов, это не первый мой секрет от подруги. Вот уже три года, как я тренируюсь в молчании.
Облокотившись на свой красный «фиат», Ивон звенит ключами у меня перед носом:
– Выкладывай – или никуда не повезу.
– Не веришь мне, так? Тоже думаешь, что Джульетта ни при чем, она не трогала Роберта, ничего ему такого не делала? Просто он дал мне отставку, а расстаться по-человечески испугался. Так?!
Над головой вопят птицы, будто желая присоединиться к разговору. Почти со страхом я поднимаю глаза в тусклое небо – вдруг целый ряд пернатых присяжных осуждающе таращит на меня черные глаза? Но нет, чайки безразличны, заняты своей суетой.
– У-у-у… – стонет Ивон. – Позволишь напомнить о предыдущих сорока семи моих ответах на данный вопрос? Я не знаю, где Роберт и почему он молчит. Ты тоже не знаешь. Маловероятно – крайне маловероятно, – что Джульетта покрошила его на мелкие кусочки и рассовала в укромные углы. Согласна?
– Она знала, как меня зовут. Наша связь с Робертом для нее не тайна.
– И тем не менее. Повторяю – крайне маловероятно. – Ивон все же сдается, открывает машину. Я разочарована. Еще немного усилий – и она меня расколола бы. В большинстве своем люди уступают мне в настойчивости. – Наоми, я за тебя беспокоюсь.
– Лучше бы за Роберта беспокоилась. С ним точно что-то случилось. Он в беде.
Странно, почему это очевидно мне одной?
– Когда ты в последний раз ела? – спрашивает Ивон, захлопывая дверцу. – Когда в последний раз нормально спала?
Каждый ее вопрос отбрасывает меня к тебе. Ты голоден? Лежишь где-то связанный? Надеешься и постепенно теряешь надежду, думая, почему я до сих пор тебя не отыскала? По мнению Ивон, я устраиваю мелодраму, но я-то знаю тебя. Лишь грубая сила, паралич, потеря памяти – что-то в этом роде – могли помешать тебе связаться со мной. Маловероятно, сказала Ивон. А жизненные трагедии вообще маловероятны, однако случаются. Как правило, люди не падают с мостов и не погибают в горящих домах, но с кем-то ведь такое происходит.
Очень хочется сообщить Ивон, что статистика неуместна и бесполезна, только я не имею права растрачиваться на болтовню. Для следующего шага мне понадобятся все силы. Впрочем, насчет статистики и без объявлений все понятно. Даже если трагический жребий выпадает одному из миллиона, то этим человеком мог стать ты. Кто-то должен был вытянуть жребий, верно?
Ивон не на моей стороне, а на стороне Джульетты. Моя подруга тоже убеждена, что без тебя мне будет лучше. Она считает, что ты пессимист и женоненавистник, говоришь надменно и помпезно, твои высказывания звучат глубоко и значительно, на самом же деле они бессмысленны и пошлы. Под видом проникновенных, лично тобою открытых истин ты преподносишь банальные клише. Так Ивон считает. Как-то она даже обвинила меня в том, что я пытаюсь перекроить себя под тот образ, который тебе хочется видеть. На следующее утро она извинилась, хотя по ее лицу я поняла, что подруга не отказалась от обвинения, просто сочла, что слишком далеко зашла.
Я тогда не обиделась на Ивон. Встреча с тобой и впрямь меня изменила. И это лучшее, что со мной могло случиться. Надежда на совместное с тобой будущее помогала забыть все, что я ненавидела в своем прошлом. Боже, как я мечтаю, чтобы забвение было вечным.
Удаляясь от реки, мы едем вверх по усаженной деревьями улице. Листьев еще нет, деревья тянут к небу голые руки-ветки.
Ивон не спрашивает, зачем мне опять понадобилось в полицию. Избирает другую тактику:
– Может, лучше поехать к дому Роберта? Если ты так уверена, что видела в окне что-то такое…
– Нет! – От ужаса я снова задохнулась, будто горло сдавила чья-то рука.
– Мы могли бы раскопать ответ хотя бы на одну загадку, – настаивает Ивон. – Всего-то и надо – вернуться туда и снова взглянуть. Я пойду с тобой.
Я понимаю, почему она считает свое предложение разумным, но вновь отвечаю:
– Нет.
Полиция будет там, как только я сообщу… то, что задумала сообщить. И если там есть что найти – они найдут.