Софи Ханна – Маленькое личико (страница 35)

– Я хочу ухаживать за ребенком, – говорю я, и слезы, как ни стараюсь их удержать, текут по щекам. – Почему мне нельзя? Дэвид и близко не подпускает меня к маленькой.

Вивьен вздыхает:

– Девочка здорова, а Дэвид просто волнуется за тебя, вот и все. Элис, тебе не кажется, что сейчас пора за собой поухаживать? Ты столько вытерпела в эти дни.

Мне неловко от ее сочувствия.

– Долгие роды, потом экстренное кесарево сечение. По-моему, ты сейчас берешь на себя непосильный груз.

То же самое она говорила, когда я пожаловалась, как мне тяжко после смерти родителей. «Не противься горю, – сказала она тогда. – Прими его и подружись с ним. Впусти в свою жизнь и позволь оставаться сколько понадобится. Придет время, и ты сможешь с ним совладать».

Этот совет оказался самым мудрым. Все вышло так, как говорила свекровь.

– Сегодня я возьму малышку с собой, – сообщает Вивьен. – Мы отвезем Феликса в школу, а потом пройдемся по магазинам.

– Вы не хотите оставлять ее здесь, потому что не доверяете ни Дэвиду, ни мне.

– Детям необходим свежий воздух, – твердо говорит Вивьен, – он им полезен. А тебе нужна горячая ванна. Сама знаешь, совсем иначе себя чувствуешь, когда искупаешься и наденешь свежую одежду. Твои беды никуда не исчезнут, но ты словно другой человек. Если, разумеется, у тебя сейчас есть силы. В противном случае это лучше отложить.

Конечно, Вивьен хочет, чтобы я ее любила. Более того, она считает, что у нее есть право на мою любовь. Она помнит лишь о добре, что делала мне все эти годы, и забывает о том, что вчера заперла меня в детской и обращалась со мной будто с помешанной, расшатывала мою психику.

Я поворачиваюсь на бок – спиной к ней. Поняв ее мотивы, я чувствую себя дурой. Если бы я впрямь повредилась в уме, Вивьен это только на руку. Лучше бы помешалась – это означало бы, что и Флоренс никуда не исчезала. Я сразу вспоминаю благожелательную докторшу Аллен, которая решила, что я обрадуюсь болезни чужого ребенка.

– Ладно, тогда отдохни.

Вивьен твердо решила быть снисходительной к моей апатии. Наклонившись, она чмокает меня в щеку:

– Пока, дорогая, до скорого.

Закрыв глаза, начинаю считать про себя. Вивьен берет малышку с собой. Любой, кроме меня, может пойти куда захочет. А если я скажу, что собираюсь погулять с ребенком, меня непременно остановят.

Хлопает входная дверь, через несколько секунд слышу гул двигателя и, открыв глаза, смотрю на часы: без четверти восемь. Уехала. Слезаю с кровати и бреду к лестнице. Кажется, будто я пролежала не один год. Тру носком ноги серо-бурый шерстяной ковер с плотным ворсом и смотрю на длинные ряды белых дверей по обеим сторонам коридора. Это похоже на сон, где много загадочных комнат, и за каждой дверью таится свой сюжет. Почему так тихо? Где Дэвид?

Дверь в детскую приоткрыта. Что сделать сначала, сходить в туалет или прокрасться в комнату дочери? Тут и раздумывать нечего!

Вхожу осторожно, словно ступаю на запретную территорию, и подбираюсь к пустой кроватке. Склоняюсь над ней и вдыхаю запах грудничка – свежий сладкий аромат. Тяну за шнурок улыбчивое солнышко над кроватью. Звучит музыка: «Где-то по-над радугой»[25]. У меня сердце обрывается. Осталось лишь надеяться, что Флоренс страдает гораздо меньше моего.

Сдвигаю дверь стенного шкафа и трогаю стопки свежевыстиранной детской одежды, розовые, белые, желтые волны воздушной шерсти и флиса – мягкие, как облака. Но вместо умиротворения ощущаю лишь еще более острое горе.

Закрываю шкаф. Пора уходить. В этой комнате мне еще хуже. Однако я все медлю, хоть и в туалет уже не терпится. Если существует детская, значит, у меня есть драгоценная малышка. Все эти вещи связывают нас. Я сажусь в кресло-качалку в углу. Ведь я, дура, мечтала, как буду кормить в нем свою доченьку! Глажу мягкого вислоухого зайца Монти. Каждой клеточкой тоскую по Флоренс.

Наконец мочевой пузырь раздувается так, что вот-вот лопнет. Оставляю дверь в том же положении, в каком была, и тут же понимаю, что ведь никто прямо и не запрещал мне входить в детскую. Может, у меня начинается паранойя?

– Дэвид! – кричу я с лестницы.

Тишина. Меня охватывает ужас. Они все ушли навсегда. Я одна. И все время была одна.

– Дэвид?! – зову уже громче.

В ванной никого. Собираюсь поднять крышку унитаза и вдруг замечаю, что ванна наполнена водой – чистой и прозрачной, ни пены, ни масла. Мы с Вивьен обычно добавляем ароматические соли или масла, хотя бутылочки свекрови намного дороже моих. Прежде я так любила эту ванну – большую, старинную, эмалированную, кремово-белого, как здоровые зубы, цвета. В ней легко помещаются двое. Мы с Дэвидом иногда залезаем в нее вместе, если Вивьен уходит хотя бы на час. Точнее, залезали.

Интересно, в чем дело? Раньше Дэвид всегда спускал после себя воду и ополаскивал ванну. Для Вивьен это вопрос воспитания. Осторожно опускаю руку. Холодная. И абсолютно прозрачная. Никакого мыла. Почему Дэвид мылся без мыла, да еще и не слил воду?

От громкого стука за спиной охаю и резко оборачиваюсь. Дэвид ухмыляется. Захлопнув дверь, он приваливается к ней, сунув руки в карманы джинсов. По его лицу я вижу, что попалась в ловушку. Должно быть, он подкарауливал за дверью, выжидая момент.

– Доброе утро, дорогая, – шутливо говорит он. – Я набрал тебе ванну. По-моему, очень любезно, учитывая твое поведение.

Мне страшно. Раньше он мучил меня со злобным упрямством, а теперь весело дурачится. Такая перемена только к худшему. Либо ему вовсе наплевать на мои чувства, либо он неожиданно для себя вошел во вкус: ведь садистом он стал от обиды, но теперь ему это доставляет удовольствие.

– Уходи, не трогай меня.

– «Не трогай меня», – передразнивает Дэвид, – как мило. Я всего лишь набрал тебе ванну, чтобы ты как следует отмокла и расслабилась.

– Она холодная.

– Элис, ложись в ванну. – В его голосе слышна угроза.

– Нет! Мне в туалет надо.

Чувствую, что терпеть уже не могу.

– Я тебе не мешаю.

– Я не буду, пока ты здесь. Уйди, оставь меня в покое.

Дэвид не двигается с места. Мы в упор смотрим друг на друга. Глаза у меня сухие, в голове будто вата.

– Ну же? – спрашивает Дэвид. – Чего ждешь, давай!

– Чтоб ты сдох, – выдавливаю из себя.

– Эй, что за выражения!

Итак, выбора не осталось, вытолкать Дэвида за дверь у меня не хватит сил. Я сейчас умру. Делаю шаг к унитазу, но Дэвид неожиданно срывается с места и заступает мне путь.

– Извини, – говорит он, – ты отказалась, теперь поздно.

– Что?!

Ясно, что действует он по плану. Наверняка заранее просчитал каждый эпизод этого кошмара, подобрал каждое слово. Никто не способен на ходу придумать такое глумление.

– Ты меня оскорбила. Значит – сразу в ванну.

– Нет! – Впиваюсь ногтями в ладони. – Я не полезу в воду. Уйди с дороги, пусти меня в туалет!

– Ты знаешь, Элис, я ведь могу сделать так, что ты никогда больше не увидишь Флоренс, – спокойно говорит Дэвид. – Это нетрудно. Совсем не трудно.

– Нет! Пожалуйста, не надо! Обещай, что ты этого не сделаешь.

Ужас леденит кровь и сковывает тело. Судя по тону Дэвида, он и вправду готов на такую подлость.

– Да, Элис, я могу ударить тебя больнее, чем ты меня, и ударю. Гораздо больнее. Не забывай об этом.

– Так, значит, ты знаешь, где Флоренс? Что с ней, Дэвид? Скажи, прошу тебя! Она в безопасности? Где ты ее прячешь? Кто за ней присматривает?

Дэвид молча разглядывает собственные ногти. Я чувствую, как меня начинает трясти. Мой муж утвердился в новой чудовищной ипостаси: освоился с ролью мучителя и наслаждается ею. Наверное, так оно и бывает. Ведь всякие зверства творятся не сами по себе – их совершают люди. Что-то же доводит человека до подобных поступков. Всему есть объяснение.

Даже теперь я надеюсь, что все еще наладится. Наверное, я на самом деле сошла с ума. Представляю, как Дэвид подходит ко мне и растерянно говорит, будто уцелел в страшной катастрофе: «Не понимаю, что на меня нашло». Если он объяснит все наваждением, временной одержимостью, я, наверное, прощу его. Былая любовь к Дэвиду по-прежнему жива, она шевелится где-то в глубине души и диктует ход моих мыслей, – так старые обои бугрятся под слоем свежей краски.

Мне нужно продержаться совсем немного. После той ужасной угрозы, которой оглушил меня Дэвид, я не имею права рисковать. Если никак иначе Флоренс не спасти, придется жертвовать собственной гордостью и человеческим достоинством. Ноги дрожат. Адреналин зашкаливает. Сдерживать позывы мочевого пузыря и кишечника больше нет сил.

– Ладно, только не трогай Флоренс. Я сделаю все, что ты хочешь.

Дэвид брезгливо морщит нос:

– Не трогай? Ты намекаешь, что я могу обидеть родную дочь?

– Нет, прости. Прости за все. Скажи, что ты хочешь от меня.

Кажется, он немного смягчился.

– Снимай рубашку и полезай в ванну, – медленно и терпеливо, будто идиотке, объясняет он. – Лежи там, пока я не разрешу вылезти.

Я повинуюсь и, чтобы как-то отвлечься, затягиваю про себя «Увядшую розу», которую пела мне в детстве мама. Ступаю в воду, ноги до самых коленей сводит холодом. Дэвид приказывает сесть. Я сажусь, и сердце замирает от ледяного объятия. В холодной воде мой организм ведет себя так, как я и боялась. На это, несомненно, и рассчитывал Дэвид. Меня захлестывает такой мучительный стыд, что пару секунд я просто не могу дышать. Впервые в жизни понимаю, почему людям иногда хочется умереть.