Софи Ханна – Комната с белыми стенами (страница 28)
Любопытно отметить, но одна из самых стойких сторонников доктора Даффи – это мать-одиночка Рианнон Эванс. Когда у нее родился Бенджамин, ей было всего пятнадцать лет. Теперь ей 23 года, и она проститутка, хорошо известная местной полиции.
В настоящее время дело Дорны Ллуэллин рассматривается Комиссией по пересмотру уголовных дел.
Мы в СНРО уповаем на то, что апелляция будет скорой и успешной. Единственное свидетельство против миссис Ллуэллин – это мнение врача, дисквалифицированного за служебное преступление, и какой судья теперь прислушается к ее мнению? Думаю, что наша высокоуважаемая судебная система не совершит очередную грубую ошибку, тем более что таковых совершено уже немало. Хочется надеяться, что – цитируя доктора Даффи – такое «крайне маловероятно, почти невозможно».
Глава 7
Четверг, 8 октября 2009 года
Я сижу за столом Лори, составляя список, когда внезапно звонит телефон. После разговора с Майей я очень много всего прочитала, намного больше, чем предполагала за такой короткий срок, и сделала так много телефонных звонков, что мое ухо горит огнем. У меня назначены встречи с Полом Ярдли, супругами Джаггард и множеством адвокатов и врачей, о которых я прочла. С улыбкой смотрю на список имен. Возле многих из них стоят птички. Я нарочно игнорирую крестик рядом с именем Джудит Даффи, который портит всю картину, и беру в руки телефон.
– Во что ты там играешь? – спрашивает Лори.
– Где ты был? Я оставила тебе целую сотню сообщений.
– Я не допущу, чтобы ты сделала посмешищем все, над чем я работаю. – Он бормочет что-то невнятное. Что именно – я не могу понять. Но звучит оскорбительно. Сколько оскорблений можно втиснуть в три секунды бормотания? Может, два, если вы – никто, но по меньшей мере двадцать, если вы великий Лори Натрасс. – Я не стану делать этого по телефону, – говорит он. – Тебе лучше прийти ко мне.
– К тебе домой? – Таунхаус в Кенсингтоне – это все, что я знаю. К своему стыду, я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Как он может так сердиться на меня? Что я такого сделала?
– Я не знаю, где ты живешь, – отвечаю я.
– Если в твоих глазах это непреодолимое препятствие…
Раздается щелчок – он отключился.
Я не собираюсь плакать. Я, как обычно, моргаю глазами, затем звоню Тэмсин и спрашиваю у нее адрес Лори. Та на память называет его.
– Тебя вызвали? – спрашивает она, из чего я заключаю, что, похоже, я не единственная, с кем такое случалось.
Ну почему я так сильно люблю Лори, хотя он обращается со мной как со служанкой? Почему я считаю его неотразимым, когда у него на боках с десяток фунтов лишнего веса, вечно налитые кровью глаза, а кожа выглядит так, будто годами не видела солнечного света? Я задаю этот вопрос Тэмсин.
– Ага! – произносит она. – Значит, ты признаешься, что влюблена в него.
– Разве признание – не первый шаг к выздоровлению?
– Ха! Я так и знала.
– Издевательство со стороны друзей – это второй этап?
– Ты любишь его по той же причине, что и все остальные: он – загадка. Ты не знаешь, кто он такой, и не можешь понять его сущность. Это что-то вроде наркотика, пока ты не поймешь, что тебе никогда не утолить эту жажду.
Интересно, знай Тэмсин обо мне правду, изменила бы она свое мнение о том, почему я люблю Лори? Сказала бы она, что я обманываю себя, полагая, что, подбираясь к нему ближе, смогу стряхнуть с себя пятно позора, которое ношу уже много лет? Что, любя человека, который помог выйти на свободу Хелен Ярдли и Рейчел Хайнс, я, возможно, смогу… В том-то и дело, что не смогу, пока он не ответит мне взаимностью. Чем дольше Лори видит во мне жалкую прислугу, тем темнее лежащее на мне пятно позора.
Так зачем я обманываю себя тем, что могу доделать фильм Лори? Что я сделаю такую превосходную работу, что он зауважает и полюбит меня и я в конечном итоге смогу избавиться от позорного клейма?
Дело кончится тем, что я сотворю нечто серое и посредственное, потому что чувствую себя виноватой. Затем, когда фильм выйдет в эфир, мне придется скрывать от матери сам факт его существования, чтобы пощадить ее чувства.
Как бы я ни поступила, закончу я этот фильм или нет, меня все равно замучает совесть. По-моему, это несправедливо.
– Я прочитала эту статью Лори, «Врач, которая лгала», – сообщаю я Тэмсин.
– Потрясающий материал, правда? – говорит она. – По-моему, он должен поставить всю нашу юридическую систему на уши.
– Мне показалось, Лори лавирует в ней между пафосом и явными оскорблениями.
– Точно, – хихикает моя собеседница. – Я ничего другого от тебя не ожидала.
– Но ведь это так, – стою на своем я. Ведь это действительно так. Тогда почему я ощущаю себя мелочной, как та бывшая подружка, которую бросил приятель, и теперь ему в отместку она хочет сделать какую-нибудь пакость?
Я избавляюсь от моей услужливой и совсем ненавязчивой подружки и, прихватив адрес Лори, выхожу из кабинета. Ловлю первое же попавшееся такси, уповая на то, чтобы водитель оказался молчуном или монахом-траппистом. Увы, мои мольбы не были услышаны. Я вынуждена выслушать получасовую лекцию про упадок Запада, а все из-за того, что мы забили на промышленное производство, а также предсказание о том, что мы, жители западного мира, вскоре будем за гроши вкалывать на корейских сборочных линиях. Я воздерживаюсь от вопроса, не приедет ли сюда, часом, какой-нибудь кореец, чтобы Лори Натрасс заставил его почувствовать себя последним дерьмом.
Как он смеет не одобрить то, что я делаю? Я вообще еще ничего не успела, не считая разговоров с людьми, чьи имена нашла в папках, которые
Дом Лори стоит в ряду безупречно-белых вилл на тихой, обсаженной деревьями улице. Входная дверь – деревянная, покрытая черным лаком, с двумя витражами – открыта. Как то всегда бывает со всем, что имеет отношение к Лори, я не знаю, что это значит. Он хочет, чтобы я сразу, без стука, вошла в дом, или же он слишком занят и ему не до таких пустяков, вроде запирания дверей?
Звоню в дверной звонок и одновременно кричу «привет!». Ничего не услышав в ответ, робко вхожу внутрь.
– Лори! – зову я.
В прихожей, приставленный к стене, стоит велосипед. На полу серо-черный холщовый рюкзак, портфель, куртка и пара черных туфель. Над радиатором отопления тянутся вдоль всей стены четыре полки, на которых высятся стопки аккуратно сложенных газет. Напротив – два больших фото в рамках; оба, судя по всему, сделаны или в Оксфорде, или в Кембридже. Черт, где же именно учился Лори? Тэмсин наверняка должна знать.
Между двумя фото – небольшой квадратик стикера. Он полностью нарушает гармонию: кольцо золотых звезд на темно-синем фоне, через который по диагонали пролегла толстая черная линия. Еще один стикер прилеплен на напольные часы в деревянном корпусе в дальнем конце коридора. На нем слоган: «Скажи евро нет». Он оскорбляет меня, но не потому, что я парюсь из-за каких-то там евро, а потому что часы явно старинные и дорогие, и негоже использовать их как место для рекламы. Они немного накренились, как будто устали стоять прямо.
Прямо передо мной на выкрашенной белой краской лестнице высятся груды книг и бумаг. На каждой ступеньке сбоку какая-нибудь стопка, но не с одной и той же стороны, а с разных. И если вам нужно наверх, то придется подниматься зигзагом. Я замечаю газету с логотипом СНРО и несколько экземпляров книги «Только любовь» – одна в твердой обложке и две в мягкой. Готова спорить на что угодно, что Хелен Ярдли не написала в ней ни единой строчки.
Вот если б я написала книгу, стал бы Лори читать ее?
Я беру в руки книгу в твердой обложке и переворачиваю ее другой стороной. Здесь фотография Хелен вместе с ее соавтором, Гейнор Манди. Они стоят обнявшись, что должно продемонстрировать их дружбу, а также близкие профессиональные отношения. Не иначе как это замысел фотографа, приходит мне в голову циничная мысль. Скорее всего, эти особы ненавидели друг друга.
Я уже собираюсь вернуть книгу на место, когда мой глаз выхватывает руку Хелен на плече Гейнор Манди. Во рту мгновенно пересохло. Эти пальцы, ногти…
Я роняю книгу и принимаюсь рыться в сумочке в поисках кремового конверта. Я уже готова похвалить себя за то, что мне хватило ума не выбросить его в мусорку, но другая часть сознания шепчет «а зря». Если я права, то мне не хочется думать о том, что это может значить.
Вытащив из конверта фотографию, я сравниваю пальцы, держащие карточку, с пальцами Хелен Ярдли на обложке книги. Они идентичны: маленькие квадратные ногти, аккуратно подстриженные.
Не переставая размышлять, я рву фотографию и конверт на мелкие клочки и, как горсть конфетти, бросаю их в открытую сумочку. Я замечаю, что у меня дрожат руки.
Нет абсолютно никаких оснований считать, что на фото, которое я получила, изображена Хелен Ярдли, что это она держит карточку с шестнадцатью цифрами. Никаких поводов. Нет оснований думать это потому, что она убита…
Я вздрагиваю и заставляю себя не думать о моих глупых страхах.
– Лори, ты здесь? – снова зову я.
И снова никакого ответа. Заглядываю в две нижние комнаты: облицованную мелким черным кафелем ванную – она в два раза больше моей кухни, – где вижу душевую кабину, умывальник и унитаз, и огромную, в форме буквы L, кухню, совмещенную со столовой. Судя по ее элегантной цветовой гамме разных оттенков ореха и земли – коричневого и бежевого для элитарной публики, – ее лучше описать как пространство, нежели просто комнату. Такое ощущение, будто здесь недавно устраивали вечеринку для восемнадцати человек, которые во время пиршества внезапно запаниковали и поспешно слиняли отсюда. Был ли Лори одним из них? Сколько из пустых двенадцати винных бутылок выпил он сам и кто помогал ему? Неужели он вчера вечером устраивал здесь вечеринку для членов СНРО?