Софи Ханна – Идея фикс (страница 70)
– С момента поступления Кита в Кембридж все остальные города стали для него недостаточно хороши, – пояснил Найджел. – И мы тоже стали недостаточно хороши.
– Однако Кит так искусно скрывал свои чувства, что мы понятия не имели, какого низкого он о нас мнения – до тех пор, пока мы не отказались дать ему денег, которые, по его мнению, он имел полное право получить, и пока он не разозлился настолько, чтобы честно высказать нам все о том, как ужасно мы всегда жили, – вновь перебила мужа Барбара.
– Список наших злодеяний оказался бесконечным. – Боускилл начал перечислять их, загибая пальцы. – Когда Кит поступил в университет, нам следовало переехать в Кембридж – купить там дом и перевести туда наш бизнес, – чтобы ему не приходилось покидать этот замечательный город на каникулах, возвращаясь в Бракнелл…
– …который он называл «склепом надежды». Подумать только, сказать так о нашем доме! – вспыхнула его жена.
– Нам также надлежало помочь ему, когда он получил диплом и смог устроиться на работу только в Роундесли – надлежало поддержать его финансами, чтобы ему не пришлось уезжать из Кембриджа.
– Но изначально он сообщил нам, что его очень волнует новая работа в Роундесли и он с нетерпением предвкушает реальную смену декораций!
– Его обычная тактика, – заметил Найджел. – Притворяться, что он постоянно добивался желанного результата, ведь тогда он мог выглядеть победителем.
– И он бывал на редкость убедительным. Киту всегда удавалось быть убедительным. – Барбара встала. – Может, вы хотите взглянуть на его комнату? – спросила она Саймона. – Там все осталось по-прежнему – как в комнате умершего ребенка, все в точности на своих местах, а я, печальная мать, стала хранительницей ценностей этого музея. – Она издала какой-то хриплый смешок.
– Да зачем ему смотреть на спальню Кита? – резко произнес Найджел. – Мы ведь даже не знаем, зачем он приехал к нам. Вряд ли его интересует то, что Кит оставил здесь.
Полицейский, уже тоже встав с дивана, ждал, что его спросят о причинах визита.
– А может, он сам пропал, – возразила миссис Боускилл мужу. – Мы же не знаем, верно? Может, он даже умер. А если жив, то интересует полицию по какой-то другой причине. И если кому-то надо понять потребности Кита, то нужно увидеть его спальню.
– Если б он умер, то нам уже сообщили бы, – заметил ее супруг. – Ведь нам должны сообщить. Разве не так?
Саймон кивнул.
– Мне хотелось бы взглянуть на его комнату, – сказал он, – если вы не возражаете.
– Чем больше компания, тем веселее, – игриво произнесла Барбара, раскинув руки в гостеприимном жесте, словно приглашая несуществующую толпу присоединиться к ним. – Хотя, предупреждаю, я давно не практиковалась. Слишком долго мне не приходилось проводить экскурсии.
На ее лице вновь проявилась жалкая слезливая улыбка, и Уотерхаус постарался скрыть отвращение.
– Я лично не собираюсь присоединяться к вашей компании, – вздохнув, проворчал Найджел.
– А никто тебя и не просит, – мгновенно парировала хозяйка дома, словно выдавая козырную карту.
Саймон вышел вслед за ней из гостиной. На половине лестничного марша Барбара вдруг обернулась.
– Вы, вероятно, удивлены, почему мы ничего не спрашиваем, – сказала она. – Ради нашего душевного выживания мы не можем позволить себе любопытство. Гораздо легче, когда нет никаких новостей.
– Должно быть, вы долго упражнялись, – заметил детектив.
– Не так уж долго. Никому не хочется страдать без необходимости – по крайней мере, мне не хочется, да и Найджелу тоже. Любые новые сведения о нашем бывшем сыне дня на три выбивают нас из колеи. Даже самые пустяковые детали… к примеру, что сегодня утром Кит вышел, чтобы купить газету, или что вчера он носил какую-то особую рубашку. Даже если вы скажете мне только это, то завтрашний день я проведу в кровати, ничего не способная делать. Я не могу думать о нем в настоящем времени… разве это имеет какой-то смысл?
Саймон надеялся, что не имеет, надеялся, что реальное положение дел не имело того смысла, который, по его версии, оно имело.
– Нам пришлось поверить, что время остановилось, – наставительно заметила миссис Боускилл, словно, как опытный политик, пыталась убедить гостя в правильности своей позиции. – Именно поэтому я каждый день захожу в его комнату. Найджел терпеть этого не может. Да и сама я, честно говоря, ужасно этого не люблю, но если не зайду туда, то не узнаю наверняка, что там ничего не изменилось. К тому же кто-то должен поддерживать там чистоту.
Она поднялась по оставшимся ступенькам до лестничной площадки второго этажа, и Уотерхаус последовал за ней. На площадку выходили четыре двери, все закрытые. На одной двери красовался большой прямоугольный лист бумаги, на котором кто-то нарисовал идеальный черный прямоугольник и написал что-то внутри мелким аккуратным почерком. Сейчас, издалека, Саймон не мог прочесть надпись.
– Вот и комната Кита с объявлением на двери, – пояснила Барбара.
Полицейский уже и сам об этом догадался. Подойдя ближе, он увидел, что материал этого листка толще бумаги – это было что-то вроде холста. И слова на нем были нарисованы, а не написаны. Тщательно нарисованы – надпись выглядела почти каллиграфично. Кит Боускилл явно придавал этой вывеске не просто информационное значение.
Стоя за спиной Саймона, хозяйка дома огласила эти слова, пока сам он читал их. Воздействие получилось неприятно тревожное, словно она озвучивала его мысли:
– «Цивилизация есть движение к обществу, в котором возможна частная жизнь. Все существование дикаря публично и управляется законами его племени. Цивилизация – это процесс освобождения человека от человека».
Под этой цитатой стояло имя: Айн Рэнд. Автор романа «Источник»[55]. Это был один из множества романов, которые Уотерхаусу хотелось бы прочесть, но по-настоящему он никогда не мечтал о таком чтении.
– Это что, философский способ предупреждения: «Комната Кита – не суйтесь»? – спросил он Барбару.
Она кивнула.
– Мы и не совались. Благоговейно и неукоснительно. До тех пор, пока Кит не сообщил нам, что больше мы его никогда не увидим и не услышим. Тогда я подумала: «Черт возьми, если я теряю своего сына, то могу, по крайней мере, получить обратно комнату в нашем доме!». Я жутко разозлилась, готова была сокрушить все эти стены… – Вибрирующая дрожь ее голоса давала понять, что и сейчас она не менее зла. – Я вошла туда, собираясь уничтожить любые воспоминания о нем, но не смогла, не смогла, увидев, что он там сотворил. Как я могла уничтожить тайные произведения искусства моего сына, когда лишь они мне и остались? Найджел заявил, что никакое это не искусство, а Кит – не художник, но я не представляю, как иначе описать это.
Саймон стоял практически рядом с запретной дверью – всего в двух шагах. Он мог бы войти и увидеть все лично, что бы там ни было, а не стоять снаружи, слушая субъективные описания Барбары, но чувствовал, что это неуместно: ему следовало дождаться ее разрешения.
– Знакомо ли вам ощущение, что по вашей душе проехался большегрузный самосвал? – Женщина прижала руки к груди. – Это случилось со мной, когда впервые за одиннадцать лет я открыла эту дверь. Сначала я совершенно ничего не поняла – не поняла, что же я вижу. И вот увиденное обрело смысл, теперь, когда я узнала Кита немного лучше, за время его отсутствия.
Одиннадцать лет?
– Нам с Найджелом запретили входить в эту комнату, когда Киту было восемнадцать лет. Он приехал домой после первого семестра в университете и первым делом сообщил нам о запрете. Причем не просто потому, что мы были его родителями, – запрет распространялся на всех. С того дня никто не входил в его комнату – сын позаботился об этом. Он редко приводил в дом друзей, но если приводил, они оставались в гостиной. Даже Конни, когда раньше они вдвоем приезжали к нам в гости, он никогда не водил наверх. Они сидели в гостиной или в кабинете. Ко времени их знакомства Кит уже обзавелся своей квартирой, но, по-моему, Конни даже не знала, что у него здесь есть особая драгоценная комната, самая важная из тех, где он вообще жил. Да и кто бы мог подумать об этом? Большинство людей, вылетая из родительского гнезда, увозят все свои драгоценности с собой.
«Если только им не хочется или не нужно спрятать свои драгоценности», – подумал Саймон. Большинство людей не могут даже уехать, предупредив живущих с ними подруг: «Это комната моя – и тебе не позволено никогда приближаться к ней». Если подумать, то большинство людей не смогут уехать, заявив такое и своим родителям.
– И за все эти одиннадцать лет у вас не возникало искушения войти и взглянуть на нее? – спросил полицейский.
– Вероятно, оно могло бы возникнуть, но Кит поставил свой замок. – Миссис Боускилл кивнула в сторону двери. – Теперь у нас новая дверь, без всяких замков, и она символично показывает новые правила приема: комната моего бывшего сына открыта для публики круглосуточно, без выходных. Я покажу ее любому желающему, – вызывающе заявила она и усмехнулась. – Если Киту не понравится, пусть вернется и выскажет свое недовольство.