Софи Ханна – Домашняя готика (страница 7)

Люси и не думала умолкать. Можно было решить, будто ее заживо сжигают прямо в постели. Через какое-то время она выбралась из кровати и попробовала открыть дверь. Но я вцепилась в ручку снаружи. Тогда она запаниковала. Люси привыкла, что все двери всегда открываются. Я все еще не чувствовала ничего, кроме ярости, хотя и знала: надо просто подождать. Так что сидела под дверью, пока Люси не охрипла, пока она не начала умолять меня вернуться и не оставлять ее одну – и пока я не начала жалеть ее сильней, чем жалела себя. Когда я вошла, она лежала на полу. Вцепившись в мои ноги, она принялась причитать: «Спасибо, мамочка, спасибо, ох, спасибо!»

Я подняла ее, посадила себе на колени. Капельки пота покрывали маленький лобик. Я успокоила ее, обняла, гладила по голове. Стоит ей дойти до полного отчаяния, как я снова становлюсь доброй. Но никак не раньше. Раньше я просто не в силах симпатизировать этому сытому и залюбленному ребенку, который жалуется и вопит, несмотря на то что у него есть все: дом, дорогая школа, одежда, любые игрушки, книжки и диски с кино, друзья, каникулы за границей.

Пережив крайнюю степень отчаяния и получив наконец материнское прощение, Люси становится такой нежной и благодарной. Настоящий «момент истины». Вот тогда мне легко почувствовать то, что должна чувствовать мать. Хотела бы я научиться пробуждать в себе материнский инстинкт в любой момент. Однажды Люси стало плохо, прежде чем я заставила себя успокоить ее, и я поклялась никогда так далеко не заходить.

Я похлопывала ее по спине, и вскоре она заснула у меня на коленях. Я уложила дочь в постель, укрыла стеганым одеялом. Потом вышла из комнаты и закрыла дверь. Я победила, хотя это и заняло немало времени.

Марку я ничего не рассказала в полной уверенности, что и Люси промолчит, но она проболталась. «Папочка, – сообщила она утром за завтраком, – я боюсь монстров, а мамочка не разрешила мне оставить дверь открытой вчера вечером, и мне было страшно». Губы у нее задрожали. Она устремила на меня полный негодования взгляд, и я поняла, что мой мучитель, этот пыточных дел мастер – всего лишь ребенок, наивная маленькая девочка. Она боится меня не так сильно, как мне иногда кажется, и не так сильно, как я сама себя боюсь, и не так сильно, как следовало бы ей бояться меня. Это не ее ошибка – ей всего пять лет.

Папочка принял сторону любимой дочурки, само собой, и теперь у нас новая система: дверь открыта, тщательно подобранный ночник на месте (не слишком яркий, но вполне достаточно). Я не могла возражать, не открыв собственной иррациональности. «Нам же все равно, открыта дверь в ее комнату или закрыта, – сказал Марк, когда я пыталась убедить его. – Какая разница?»

Я ничего не ответила. Разница есть; мне нужно, чтобы эта чертова дверь была закрыта. Вечером, вместо того чтобы чувствовать, что я наконец свободна, я передвигалась по дому на цыпочках и повсюду слышала ее дыхание, посапывание, шорох одеяла. Я чувствовала ее присутствие каждой частичкой своего тела, чувствовала, как она вторгается на территорию, которая по праву принадлежит только мне.

Хотя не так все плохо. Всякий раз, как я пытаюсь пожаловаться, моя убийственно жизнерадостная мамочка заявляет, что мне повезло больше, чем многим женщинам, – Люси ведь в основном ведет себя хорошо, и мне помогает Мишель, а потому все прекрасно. Тогда почему я просыпаюсь каждую субботу с чувством, будто меня будут душить сорок восемь часов подряд, без всякой уверенности, что я доживу до понедельника?

Сегодня говорила с Корди по телефону, и она сказала, что ее Уна тоже озабочена монстрами. Корди винит детей из класса Люси и Уны, детей «с той стороны улицы» (ее слова, не мои).

– Готова держать пари, родители забивают им голову чушью про фей и дьяволов, и наши дети этим заразились, – сердито сказала Корди. – Ты платишь бешеные деньги, чтобы отправить дочь в частную школу, где, надеешься, она не будет общаться со всякой белой рванью, но потом оказывается, что она таки общается, потому что у некоторой рвани много денег.

– Благодаря соляриям и совершенной технологии эпиляции зоны бикини, – горько добавила она.

Я не очень поняла, что она имела в виду.

Что еще? Ах да, человек по имени Уильям Маркс, похоже, собирается разрушить мою жизнь. Пока он этого не сделал, но, должна признать, особых надежд я не питаю. Поживем – увидим.

7.08.07

Детектива Саймона Уотерхауса потрясло, что все, как обычно, было неправильно. В последнее время это чувство становилось все пронзительнее. Дорожка была неправильной, и дом неправильным – даже его название было неправильным, – и сад, и работа Марка Бретерика, и тот факт, что Саймон здесь, с Сэмом Комботекрой, в его тихой, благоухающей освежителем воздуха машине.

Саймона и прежде многое раздражало, но в последнее время его бесило буквально все: окружение, друзья, коллеги, семья. Теперь его зачастую переполняло не раздражение, но отвращение. Когда он увидел трупы Джеральдин и Люси Бретерик, рот его наполнился непереваренными остатками последней трапезы, но все же он воспринял их смерть вовсе не так, как отнесся бы к ней раньше. Занимаясь этим ужасным делом, он удивлялся собственной бесчувственности.

– Саймон? Ты в порядке?

Машина переваливалась по глубоким рытвинам на дорожке, ведущей к особняку Корн-Милл-хаус. Комботекра был новым начальником Саймона, так что игнорировать его не представлялось возможным, да и послать было нельзя. Желание послать тоже было неправильным, поскольку Комботекра – честный и достойный малый.

Он перевелся из полицейского департамента Западного Йоркшира год назад, когда Чарли ушла из отдела убийств. Она, впрочем, продолжала работать в том же здании, так что Саймону приходилось встречаться с ней и выслушивать ее неестественно-вежливые приветствия и вопросы о самочувствии. Сам он предпочел бы никогда с ней больше не встречаться, если все не может быть по-прежнему.

Новая работа Чарли – полный идиотизм. Она и сама должна понимать это, считал Саймон. Теперь она возглавляла команду, совместно с социальными службами трудившуюся над созданием позитивной обстановки для местной швали, дабы той расхотелось нарушать закон. Саймон читал о ее деятельности в полицейском новостном листке: Чарли с подчиненными покупала чайники и микроволновки всяким подонкам, а также ломала голову, какую бы работу, расширяющую кругозор, предложить кокаиновым дилерам. Слова суперинтенданта Бэрроу о заботливой полиции цитировали в местной газете, и Чарли – с ее новой, фальшивой, фотогеничной улыбкой – была у них за главную, следила, чтобы всяким говнюкам подтирали задницы мягчайшей туалетной бумагой, будто говнюки от этого станут лучше. Бред. Она должна работать с Саймоном. Все должно было оставаться как раньше. А не как сейчас.

Саймон ненавидел, когда Комботекра называл его по имени. Все остальные звали его Уотерхаус: и Селлерс, и Гиббс, и даже инспектор Пруст. Только Чарли звала его Саймоном.

– Если что-то не так, лучше об этом сказать, – предпринял новую попытку Комботекра.

Они подъехали к развилке. Вправо дорога уводила к группке серых, явно не жилых зданий – Спиллинг-Велветс, там было заасфальтировано и все выглядело ухоженным. Дорога, уходившая влево, была вся в рытвинах. Дважды по дороге в Корн-Милл-хаус Саймон встречал машину, и оба раза ему приходилось пятиться задним ходом до Роундесли-роуд. Все равно что кататься спиной вперед по американским горкам из необработанного камня.

Саймона бесила ситуация с Чарли. Без нее он чувствовал себя чужаком, отделенным от других людей.

Чарли была единственным человеком, сумевшим приблизиться к нему, и он не понимал, почему потерял ее. Она покинула отдел из-за него – в этом Саймон не сомневался, но понятия не имел, что сделал не так. Срань господня, он рисковал своей карьерой, чтобы защитить ее, что ей не понравилось-то?

Но все это никоим образом не касалось Комботекры. Усилием воли Саймон заставил себя сосредоточиться на работе. Там тоже пакости хватало. Он не верил, что Джеральдин Бретерик убила свою дочь и покончила с собой, и его неприятно удивило, что большая часть команды вроде бы склонялась к этой версии. Но он и раньше ошибался, порой сильно, – а психология и сама жизнь Бретериков были ему совершенно чужды.

Марк Бретерик и Джеральдин жили в конце длинной и практически непроезжей дороги. Саймон никогда не поселился бы там, куда так сложно добираться. И ему было бы стыдно жить в доме с названием, а не с номером. Он чувствовал бы, что притворяется аристократом. Его собственный дом – аккуратный квадратный коттедж с двумя комнатами на каждом этаже – стоял в ряду таких же аккуратных квадратных коттеджей, напротив еще одного такого же ряда на другой стороне улицы.

Вместо сада – маленький квадратный газон, окруженный узкой дорожкой, с маленькой бетонной площадкой, тоже квадратной.

Сад Бретериков наводил на него ужас. Там всего слишком много. И такой огромный, что из одного окна целиком взглядом не охватишь. Крутые террасы, заросшие деревьями, кустами и травой, окружали дом со всех сторон. Многие деревья стояли в цвету, но выглядели искусственными, поникшими и безразличными, терялись в море всклокоченной зелени. Что-то зеленое и цепкое покрывало стены, окна на нижнем этаже заросли, граница между домом и садом была размыта.