Софи Бомон – Тайный сад в Париже (страница 1)

Софи Бомон

Тайный сад в Париже

La fleur est courte, mais la joie qu’elle a donnée une minute, n’est pas des ces choses qui ont commencement et fin.

На мгновение расцветает цветок, но радость, которой наполняет он минуту, – не из тех ли вещей, что ни начала, ни конца не имеют?

Sophie Beaumont

A SECRET GARDEN IN PARIS

© Sophie Masson, 2024

© Левин М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Глава первая

Рассвет только брезжил сквозь шторы, но сна у Эммы Тейлор не было уже ни в одном глазу. Она проснулась час назад и как ни старалась не открывать глаз и ни о чем не думать, сон не возвращался.

Оставив наконец надежду снова заснуть, Эмма встала, набросила на плечи старомодный бархатный халат, который одолжила ей Матти́, босиком подошла к окну и раздвинула шторы.

Окно спальни выходило в раскинувшийся за домом сад, и в розоватом золоте раннего утра его буйно разросшаяся зелень казалась неуловимо волшебной. Сад не был велик, но когда-то и на этой паре сотен квадратных метров умещалось довольно красоты. Мягкая трава, на которой так приятно сидеть, у стены большая глициния – ее было видно еще даже сейчас, – а также кусты роз и гортензии. Тщательно ухоженные клумбы пестрели цветами с ранней весны до поздней осени. В саду были и съедобные растения вроде помидоров и пряных трав. Этот сад был гордостью и радостью деда Эммы, Алена, но деда уже два с половиной года не было, и сад постепенно приходил в запустение, зарастал сорняками и высокой травой. Чтобы снова привести его в порядок, потребовалось бы немало труда. У бабушки Матти на это просто не хватило бы сил.

Открыв окно, Эмма вдохнула свежий утренний воздух.

Через высокую стену сада доносились звуки пробуждающегося Парижа. К этим звукам она уже почти привыкла, хоть и прилетела с другой стороны земного шара всего неделю назад и еще не отошла от смены часовых поясов. Это был целый коктейль из механических шумов: на бульварах начиналось утреннее движение, на ближайшей станции метро рокотали поезда, шуршали шины проносящихся по улице машин, приглушенно стучали двери фургонов, доставляющих товары в магазины, а временами слышался отдаленный вой сирен полиции или скорой. Но в эту ткань вплеталось переливчатое пение птиц – дроздов, камышовок, малиновок, рябинников и крапивников, – сливающееся в рассветном хоре. Их было слышно, но не видно: они прятались в саду и в листве окрестных деревьев. В голове у Эммы возникла картинка из прошлого: ее мать еще маленькой девочкой стоит у этого же окна, слушая пение птиц.

К горлу подкатил ком, и Эмма уже хотела было отвернуться, но тут ее внимание привлекло мелькнувшее внизу яркое рыжее пятно. «Осенью здесь соизволил поселиться мсье Леру, – сказала ей Матти в самый день приезда, – но твердого распорядка у него нет, и когда он покажется, заранее неизвестно».

– Бонжур, мсье Леру, – шепнула Эмма вслед рыжей белке, мелькнувшей в траве и исчезнувшей в кустах.

Мсье Леру – господин Рыжик. Бабушка частенько давала имена мелким зверькам. Что-то в ней было детское, в Матти, что-то умилительное и ясноглазое.

Эмма не помнила их первой встречи: когда французские бабушка и дедушка приехали в Австралию, ей было три года. Это был их единственный приезд. А сама Эмма была в прекрасном старинном доме деда и бабки, приткнувшемся на тихой улочке в седьмом арондисмане Парижа, всего два раза.

Когда ей было семь лет, ее отчим Пэдди убедил мать, Коринну, навестить родителей – так Эмма попала в Париж первый раз. Из трех этих похожих на сон недель Эмма запомнила не так много: уютный дом со множеством лестниц, медленную улыбку и медленную речь деда, экстравагантные манеры и одеяния бабушки, совершенно отличные от строгой элегантности матери, и элегантную мать. Еще Эмма запомнила, как каталась на пони и пускала игрушечные деревянные кораблики в Люксембургском саду, недалеко от дома, как бабушка рассказывала о статуе танцующего фавна – а Эмма слушала ее с восторгом. Помнила божественные пирожные из местной кондитерской – таких шоколадных эклеров она не ела ни до ни после, – помнила катание на метро и маленький зоопарк в Ботаническом саду. Помнила, как играла в домашнем садике, а рядом дедушка выпалывал сорняки.

А потом они вернулись домой, в Австралию. Время шло и шло. Незаметно закончилось детство, а в Европу они так больше и не ездили. У Матти открылась болезнь сердца, и летать ей стало затруднительно, так что в Австралию бабушка с дедом тоже не приезжали. Переписывались – Эмма обязательно писала письмо на Рождество, – и перезванивались на дни рождения, но не более того. В детстве Эмма не особенно интересовалась отношением матери с родителями, а позже, если у нее и возникали вопросы насчет французского прошлого матери, вслух она их не задавала. Так что дед и бабка остались приятными, но не слишком четкими образами в воспоминаниях Эммы о первой поездке в Париж. Она не ощущала особой потребности снова с ними увидеться… А может быть, некоторая отстраненность матери от родителей повлияла на Эмму больше, чем она сама осознавала.

Как бы там ни было, но снова Эмма попала в Париж только два с половиной года назад – на похороны деда Алена. Прилетела вместе с матерью, и они остались в городе на десять дней. Это было тяжело, и не только из-за печального повода.

Пэдди не мог приехать из-за работы, Эмму Коринна тоже не хотела брать с собой, но в этот раз Эмма уперлась. Она не могла точно сказать, почему мать согласилась: то ли неуступчивость дочери застала ее врасплох, то ли она оказалась уязвимей, чем позволяла себе признать. Утрата отца – это серьезное событие, какими бы сложными ни были отношения, и печаль Коринны была искренней. Эмма надеялась, что теперь отношения между матерью и бабушкой переменятся к лучшему, но увы: по приезде во Францию оказалось, что старые стены стоят высоко и прочно. Коринна старалась не огорчать мать, но было видно, что это стоит ей усилий, и Матти наверняка тоже это видела, хотя ни разу не упрекнула дочь.

Иногда казалось, будто жизнь у матери по-настоящему началась только тридцать два года назад, когда она ступила на землю Австралии или когда через несколько месяцев встретила Пэдди. Коринна довольно охотно говорила о своей жизни в Австралии до и после рождения Эммы. Про детство она тоже иногда рассказывала, но годы ее отрочества и период до отъезда из Франции оставались для Эммы закрытой книгой, а ответом на ее вопросы было лишь молчание. Об отце Эммы мать никогда не говорила ничего, кроме того, что с ним у нее не сложилось.

Эмма всегда воспринимала Пэдди как родного отца. Он был с ней с самого ее младенчества – надежный, добрый, веселый, полный любви. Любви к ней и к ее матери, а все остальное было неважно. Но теперь…

Она отвернулась от окна, и взгляд ее упал на фотографию на каминной полке. Черно-белый снимок матери, еще совсем юной, лет семнадцати. Она лежала в высокой траве и смеялась, подпирая подбородок ладошками. Ее голову украшал венок из ромашек. Красивая картинка, но глаза у Эммы наполнились слезами.

– Эмма? – донесся с порога голос бабушки, неожиданно для такой миниатюрной женщины глубокий и сильный. – Не спишь, ma chérie? Я подумала, в такое холодное утро неплохо было бы согреться горячим шоколадом.

Эмма сморгнула слезы.

– Звучит заманчиво, Матти, – сказала она.

На самом деле для майского утра было не так уж и холодно, но Эмма усвоила, что бабушка у нее frileuse – мерзлячка. Сама Эмма предпочла бы кофе, но его она выпьет и потом, а пропускать утренний ритуал не хотелось. Ей нравилось смотреть, как Матти хлопочет возле кастрюльки, предназначенной для горячего шоколада, и болтает о всякой всячине, давая возможность Эмме присоединиться к разговору, когда захочет.

В такие минуты Эмма осознавала, как много упустила. А еще понимала: она правильно поступила, что наконец приехала.

А на другом берегу Сены бежала по тихим зеленым улицам Шарлотта Мариньи. В наушниках у нее играл специальный парижский плейлист для пробежек: эклектичная смесь классических парижских песен – Пиаф и Брель – и щепотки французского рока старой школы, вроде Джонни Холлидея и Мишеля Полнарева. А еще, просто для смеха, Ça plane pour moi[1], забавная и привязчивая панковская песенка Пластика Бертрана. Шарлотта помнила, как в детстве подпрыгивала от радости, когда старший брат-подросток Николя впустил ее в свой музыкальный мир. Это чудо одного хита имело во Франции культовый статус, но теперь Николя давно перерос и его, и ту выкрашенную в блонд прядь волос, которую носил в то время в честь любимого певца. Теперь у него была какая-то солидная работа в Европейском парламенте в Брюсселе, и он говорил о ней так самодовольно, что Шарлотта о ней и не спрашивала. Сейчас она остановилась у их общей тетки Жюльет в шестнадцатом арондисмане. Сама Жюльет поехала в Прагу повидаться со старым другом – как подозревала Шарлотта, бывшим любовником. Тетка явно поняла, что у Шарлотты что-то произошло, потому что предложила племяннице оставаться у нее сколько понадобится, но допытываться, отчего Шарлотте так внезапно потребовалось уехать из дома, не стала.

Солнце уже взошло, и город пробудился по-настоящему. Вовсю работали булочные, и каждый раз, когда их двери открывались и выходили покупатели со свежим багетом под мышкой или круассанами в руках, на улицу волной выливались теплые аппетитные запахи. Рабочие утренних смен выстраивались в очереди возле окошек кафе – взять с собой чашечку черного кофе и выпить ее по дороге на работу, – а киоски и лавочки еще только готовились к открытию. Свернув в переулок, Шарлотта оказалась у реки, где гуляли с питомцами собачники да пробегал иногда такой же джоггер. У набережных тихо плескалась серебристо-серая вода, да случайный кораблик вдалеке медленно пыхтел куда-то по своим делам. Шарлотта остановилась перевести дух и глотнуть воды из бутылки, висевшей у нее на поясе. Поглядела на другой берег – и на миг снова поддалась очарованию этого города. Когда-то это был ее город, место, где она родилась и выросла.