Софи Андерсон – Избушка на курьих ножках (страница 15)

Я смотрю в огонь, чувство вины давит на меня. О многих вещах, которые я наговорила бабушке, я теперь горько жалею. Я не ненавижу свою жизнь, – или смерть, как это ни назови. Было хорошо расти здесь, в этой волшебной избушке, рядом с ней. Мне нужно, чтобы Ба вернулась домой. Остальное не имеет значения. Жива я или мертва, Яга я или нет – всё это уже не важно. Я просто хочу, чтобы Ба снова была рядом.

Джек пикирует на пол, и его когти клацают позади меня, пока я меряю шагами комнату.

– Ш-ш-ш! – шиплю я на него, не понимая, что делать дальше.

Я останавливаюсь и смотрю на место, где каждую ночь появляются Врата.

– Врата! Отворитесь! – кричу я с напускным драматизмом.

Ничего не происходит.

Я произношу слова Путешествия мёртвых как никогда громко и чётко, а в конце добавляю: «радость заботы о жизни» – то, что говорила Нина, что звучало в последний раз, когда Врата были открыты. Мне кажется, эти слова прекрасно подходят и для бабушкиной жизни. Заботиться о других было ей в радость. Хотя чаще ей доводилось заботиться о мёртвых, чем о живых, она всегда говорила, что разницы для неё никакой нет.

И всё же слова не заставляют Врата открыться.

– Избушка! Сделай так, чтоб Врата открылись! – требую я, глядя на потолок.

Ничего не происходит. Громко топая, я возвращаюсь к бабушкиному креслу и падаю в него. Джек хлопает крыльями, и я прикрываю голову руками, уверенная, что вот-вот он приземлится ко мне на плечо. Но он пролетает надо мной, и что-то мягкое падает мне в ладонь. Я кладу это себе на колени.

Это бабушкин платок, с цветами и черепами. Он пахнет ею: лавандовой водой, свежим хлебом, борщом и квасом. Я набрасываю на голову платок, снова смотрю на огонь и жду. Она обязательно вернётся. Ей просто нужно чуть больше времени. Кто знает, насколько высоки стеклянные горы и долог ли путь к звёздам. Она отведёт Нину, куда будет нужно, а потом вернётся, и всё наладится.

Мягкий стук вырывает меня из оцепенения. Не знаю, сколько времени я глядела на огонь, но он уже почти погас, и в комнате стало прохладно. Лунный свет льётся сквозь окно, украшая Джека серебряным сиянием. Он взъерошивает перья, открывает глаза и косится в сторону входной двери. Я смотрю туда же, куда и он. В дверях я вижу пожилую худую пару. Я с укором смотрю на балки под потолком. Избушка не имела права пропускать мертвецов через костяные ворота.

– Здравствуйте, – говорит старик, голос его дрожит. – Можно нам войти? Жена так устала.

Я хмурюсь, силясь понять, о чём он спрашивает. Едва могу разобрать язык мёртвых. Его жена горбится, крепко держась за него. Её спина изогнута, как крюк, – похоже, без его помощи она не может ни встать, ни голову поднять. Не могу их выгнать. Я неохотно киваю.

Они медленно продвигаются к столу, и мужчина помогает жене усесться. Теперь они здесь, и я понимаю, что мне придётся проводить их. Самой. Волнение пронзает меня. Я возвращаюсь к затухающему огню, вертя в руках бабушкин платок, осторожно складывая его: треугольник, поменьше, ещё меньше. Меня злит престарелая пара: вторглись в моё пространство, заставляют проводить их, а ещё и бабушки рядом нет, чтобы сделать это за меня. Ведь это она Хранитель Врат, а не я.

– Хотите, я разведу огонь? – предлагает старик с доброй улыбкой на лице, вертя в руке шляпу.

– Нет, спасибо, я сама. – Я бросаю в очаг сухие палочки, и они начинают потрескивать. – Угощайтесь, пожалуйста, – запоздало добавляю я, чувствуя вину за грубость. Ба была бы мной недовольна.

– Это очень любезно. – Мужчина тянется к хлебу и отрезает два тонких ломтика для себя и жены. – Там ещё мертвецы. – Он смотрит на дверь.

Я подхожу к ней и захлопываю её ногой, не обращая внимания на неодобрительный скрип избушки.

– Так вы знаете, что мертвы? – Я сажусь к столу и смотрю на старика, заинтригованная: обычно мертвецы не понимают, что с ними произошло, пока Ба им не расскажет.

– О да, последнее время мы к этому готовились. – Он кладёт ладонь на руку своей жены. – Я так рад, что мы вместе совершим это путешествие.

Теперь я его отлично понимаю. Язык мёртвых странен: то я на секунду теряю нить, то слова снова обретают смысл. Интересно, в чём тут дело: в том, чтобы слушать, как всегда говорила Ба, или в искреннем желании понять? Прямо сейчас я знаю, что хочу понять, о чём говорит этот старик. Даже если только потому, что это отвлекает меня от мыслей о бабушке. Я наливаю им с женой по стакану кваса.

– Мы женаты семьдесят один год, – с гордостью говорит мужчина.

– Ух ты. – Не представляю себе, как это долго.

Он с любовью смотрит на жену.

– Мы знаем друг друга всю жизнь. Наши родители жили по соседству.

– Мы ещё детьми играли вместе, – улыбается старуха.

Они рассказывают мне о своей жизни: как сидели вместе в школе, поженились, когда её окончили, и занялись собственным делом – изготовлением глиняных горшков. Они вспоминают, как каждое лето катались на одном и том же речном пароходе, о том, как всегда мечтали о детях, но этой мечте не суждено было исполниться. Слеза стекает по щеке старухи. Муж обнимает её, достаёт из кармана носовой платок и вытирает ей глаза. Я ощущаю пустую боль, живущую в глубине души этих двух людей, так долго мечтавших о чём-то. Я думаю о бабушке и о лжи, которую она сочинила, потому что так хотела иметь семью. Вот бы Ба была здесь. Я сказала бы ей, что теперь понимаю и прощаю её и что она всегда будет моей бабушкой.

Старик рассказывает мне, как они с женой стали давать уроки детишкам, учили их работать с глиной на гончарном круге. Как его племянники приезжали погостить к ним каждое лето. Супруги заканчивают предложения друг друга и крепко держатся за руки. Он подмигивает ей, и в её глазах танцуют радостные огоньки.

Их рассказ уносит меня в их дом, обставленный горшками и утварью ручной работы. Я чувствую запах чая, глины и эмали, слышу детский смех. Десятилетия воспоминаний пролетают слишком быстро. Семьдесят один год – это вовсе не так долго, как мне казалось. Я даже не замечаю, как открылись Врата, пока старик не помогает жене встать, и они медленно проходят к ним.

– Что вы возьмёте с собой к звёздам? – спрашиваю я, внезапно вспоминая о своей роли во всём этом и торопливо разливая по рюмкам настойку.

– Теплоту душевной близости, – улыбается женщина, а муж кивает.

Они выпивают настойку, целуют меня в щёки и, держась за руки, проходят сквозь Врата. Слова Путешествия мёртвых срываются с моих губ, когда они исчезают в темноте:

– Да пребудет с вами сила в вашем долгом и трудном путешествии. Звёзды зовут вас. Отправляйтесь в путь с благодарностью за время, проведённое на земле. Каждый миг становится вечностью. Вы несёте с собой воспоминания о бесконечно ценном, о теплоте душевной близости. С миром возвращайтесь к звёздам. Великий цикл завершён.

Я вглядываюсь в темноту, где скрылись супруги, и ищу там бабушку. Пытаюсь разглядеть волны, тихо вздымающиеся подо мной, и слабые очертания стеклянных гор. Огни вспыхивают, как светлячки. Я чувствую, что меня тянет к ним.

– Ба! – хочу крикнуть я, но из горла не доносится ни звука. Мой голос поглощает тьма.

Я склоняюсь дальше во Врата, вижу повсюду звёзды – надо мной, подо мной, вдалеке. Ба где-то там. Если бы я прошла сквозь Врата, я могла бы найти её и вернуть домой. И тогда всё снова стало бы хорошо.

Я делаю глубокий вдох, выпрямляюсь во весь рост и спокойно прохожу сквозь Врата.

Болезненный раскол

БАМ! Что-то огромное и тяжёлое пролетает мимо моего лица и грохается у моих ног. Я отпрыгиваю, смотрю на упавшую с потолка балку и бросаюсь обратно к Вратам. Они исчезли.

– Избушка! – кричу я. – Я хотела вернуть бабушку домой. Открой Врата!

Избушка качается из стороны в сторону.

– Ну пожалуйста! – не унимаюсь я. – Я не справлюсь одна.

Я обхватываю руками голову. Она кажется неподъёмно тяжёлой: весу ей прибавляют воспоминания о пожилой паре, о Нине и Серине.

– Я не могу быть Хранителем. Я должна найти бабушку.

Две толстенные лозы вырастают из разных углов и перекрещиваются там, где только что были Врата. И на случай, если намёк не понят, несколько тонких усиков сплетаются в ажурное рукописное «нет» прямо посередине креста.

Всё моё тело напряжено, мне трудно дышать. Снова избушка всё решает за меня: не даёт пойти туда, куда я хочу, и быть с теми, с кем хочу. Мне нужен воздух; я бросаюсь к входной двери, распахиваю её – и только лишь для того, чтобы оказаться лицом к лицу с мёртвыми.

Как тучи, они сгустились вокруг черепов на заборе. Их растерянные лица поворачиваются ко мне, когда я появляюсь на крыльце. Они ждут утешения. Но я избегаю смотреть на них и бреду вдоль забора, одну за другой задувая свечи в черепах. С каждой гаснущей свечой мёртвые улетучиваются, и я чувствую, как позади меня сжимается и проседает избушка. Я ощущаю её разочарование, тяжело повисшее в ночном воздухе.

– Я не могу их проводить, – бормочу я. – Ты захлопнула Врата.

Худенькая старушка делает шаг мне навстречу.

– Я ничем не могу вам помочь, – говорю я, пока она не успела обратиться ко мне, и задуваю свечу, оказавшуюся между нами.

Воздух пронзает громкий треск. Я оборачиваюсь и смотрю на избушку, но никак не могу понять, откуда этот звук.

Я задуваю ещё одну свечу, ещё больше мёртвых растворяются в воздухе, и снова треск. Затем скрип, и вот я слышу болезненный звук, будто что-то раскалывается. Когда я подхожу к последней свече, мои руки подрагивают. Как только пламя угасает, я вижу её. Трещину в стене избушки, совсем рядом с чуланом для костей. Я подхожу поближе, и брови сходятся в одну. Я ничего не понимаю. Избушка никогда раньше не трескалась. Я дотрагиваюсь до стены: дерево сухое и крошится.