Софа Вернер – Гёрлхуд (страница 15)

Около котла с глинтвейном царила борьба за специи. Мы выросли в разных уголках мира, и в каждой семье напиток варили по разным рецептам.

– Нельзя добавлять гвоздику, это же воровство культуры! – Говорила Тайфу, потомственная катастрофа родом со старых Курильских островов.

– В смысле? Гвоздика – это основа глинтвейна, – спорил с ней мой одноклассник, но первогодка. Я его не знала лично, но кошмар из него вырос примечательный: короткие зелёные локоны торчали над чёрным лицом с белыми глазами.

– Мы в Страхе-на-Дону, здесь вообще глинтвейн не варят – спирт закусывают стручком корицы, – заметил кто-то из толпы, и я громче обычного хохотнула. Тогда весь круг советчиков обернулся на меня, нахмурив брови (у кого они были).

– Думаю, что нам следует добавить все нужные специи, но в умеренном количестве, – тут же оправдалась я и указала на стопку одноразовых чашей. Классическая форма кубка, выполненная в разноцветном пластике. – И оставить часть пряностей рядом с котлом, чтобы каждый смог себе добавить в порцию.

Ребята немного поступились, и я проскользнула к котлу, чтобы свершить свой же совет. На подносе уже кучками собрали все те ингредиенты, которые при контакте с вскипячённым соком тут же наполнили бы спортзал нитью аромата, обнявшей всех воедино. Можно не любить глинтвейн на вкус, но отрицать необходимость хотя бы ради одного глотка для святости праздника нельзя... К вишнёво-виноградному вареву я отправила махом – немного гвоздики, корицы, пять изюмных ягодок, сушёную клюкву по своему вкусу, цедру апельсина, ложку имбиря, звёздочки бадьяна, крошенный мускатный орех, зелёную семечку кардамона и щепотку смеси перца для остринки.

– Готово! – Я радостно хлопнула остатками по столу и указала всем на забурливший на фальшивом огне котёл. Тут же обратилась к его огневолосому создателю Пожару и тыкнула пальцем тому в плечо. – Не сожгите тут всё и не доводите до кипения ещё раз.

Бурление тут же стихло, голос чуть угас и Пожар важно кивнул. Как и кто затащил одного из старших смертельных Мертваго на варку глинтвейна я ума не приложу. И тут я увидела Рябу, репетировавшую вальсовый квадрат вокруг непроницаемо чёрно-белой Моры.

– А это правда, что у вашего отца есть рейтинг любимых детей?

– Правда, – медленно кивнул Пожар и огонь в его глазах тоже опустился и поднялся. – И я на его вершине.

– Ну конечно, – я опять похлопала его по плечу, потому что он был здоровый и теплый, как передвижной камин (и потому что он это позволял). – Мы же с тобой поступили в один год, да?

Я помнила его ещё прыщавым и мелким, как искорка на куче хвороста. Сейчас Пожар был похож на ритуальное кострище.

– Да, – опять односложно ответил он. – Ты чего-то хотела?

– Не-а, – я косо глянула на Рябу и его сестру, а потом опять на него самого. – А Мора хорошая?

– Никто из Мертваго не «хороший», – ощетинился он. Я подняла руки, как бы отступив. Это хорошо, что они нехорошие, потому что хорошесть в этом мире ведёт к увечьям и несчастиям, но не тем, которые укрепляли. Например, дружить или любить хороших для нас – это акт самоуничтожения.

– Пожар, я у тебя украду подружку? – На мои плечи вдруг легли руки-змеи, голос Аиды вынудил ухо зудеть. Я потерлась щекой об испачканное прикосновением плечо и обернулась.

– Меня нельзя украсть, я сама пойду. Чего тебе?

– Приятно видеть тебя во все глаза, – поиздевалась Аида и мы отошли от Пожара, который никогда и не собирался меня присваивать. Сквозь прилипшие ко мне пряные запахи, степная горькуха Аиды пробивалась в нос и зудела.

Я постаралась сосредоточиться, но общее освещение спортзала и солнце за стеклом высоких окон сливались над её головой и слепили яркостью.

– Ты так здорово всё подготовила! – Громко и чётко похвалила Аида. Я вся сжалась – слишком позитивно это звучало. – Это прям всем праздникам праздник, – она всё нависала сверху, хотя была не сильно уж выше. Улыбка хищно вытянулась, но при этом совсем не моргали глаза. – Спасибо, что позволила мне помочь, когда заболела!

Я давно почувствовала, что с Аидой что-то неладное. Но теперь она при всех вошла в какой-то пик, и, мне показалась, стала совсем уж опасной для себя и для других. Натянув улыбку, я тихо произнесла:

– Ты в порядке? – (Хотя мне на самом деле плевать).

– Чувствую себя лучше, чем когда-либо, – она осклабилась еще хищнее, и я даже оглянулась, чтобы увидеть, как все на нас уставились. Чужие взгляды тоже стали совсем загипнотизированными и пустыми, но без исключения направленными на меня. Я собралась и взглянула на ситуацию по паучьи – теми глазами, которые Аида не замылила.

Передо мной стояла усталая, но тщательно замаскировавшаяся свою измученность девушка, от кожи которой сухими струпьями отпадала косметика. Я замотала головой, заморгала и выпуталась из её рук, хотя больше не чувствовала злости, лишь страх. Вышла бы глупая пугалка, если бы она издевалась, но истинный ужас всегда выглядел наивно. Я могу быть сколь угодно похожей на паука, но арахнофобы испугались бы меня единожды, а затем разглядели уже, по сути, неядовитую натуру. Но в помешательстве Аиды было что-то неподдельно чёрное, и подозрительно ухудшавшееся с каждой нашей встречи.

– Вздремни чуток, – почти по-дружески посоветовала я. – И так сегодня слишком светло, а впереди ещё целый праздник на ногах...

– У тебя есть что перекусить? – Аида облизнула сухие губы. От слюны бордовая матовая помада потрескалась.

– Опять ты... – я почти выругалась, но затем обратила внимание на то, как Аида выворачивала свои же руки. – Слушай, сходи к медсестре, что ли, это ненормально как-то...

Она вопросительно уставилась на меня и нервно засмеялась. Замечать отклонения в ком-то невежливо, но в безупречной Аиде, наследнице великой красоты Ширвани, за последний месяц я хорошо научилась находить изъяны, которые помогали мне чувствовать временное превосходство. Но если раньше мои придирки кончались на отпечатанной на веках туши, или торчащих на скинни-джинсах нитках, то теперь Аида пугала тем, как болезненно впали её щеки под высокими скулами.

– Это же временно, голод со всеми случается, – она растерянно заморгала. И снова схватилась за моё плечо, да так, что её руку пришлось резко откинуть. – Со всеми же? С тобой бывает?

– Да, – я отступала, но она цеплялась за меня. – Мне пора.

Я всё твержу это всем и вся – куда мне пора? Куда я спешу? И почему-то всё не могу открыто сказать – «я не хочу здесь быть, я боюсь здесь остаться». Мне хотелось бы думать только мелких столкновениях, и не расширяться в тревогу за весь сумасшедший выпускной год.

– Слушай, ну может хотя бы карамельная конфетка? – Аида преградила мне отступ. – Я бы и с фуршета взяла, так и не распаковали ещё толком ничего...

– Не смей! – Я вспыхнула и наставила ей к носу указательный палец, даже встала на носочки, чтобы напугать посильнее. – Не смей трогать еду для праздника! И вечером тоже! Возьми себя в руки! Хоть училище всё сожри, хоть себя – но еду не смей!

Аида скукожилась под волной накопленной ярости, замялась и затопталась на месте. Я жадничала не потому, что организаторам в самом деле запрещено касаться фуршета, а потому, что главное правило праздника – ничего заранее не тащить из холодильника, что мама приберегла на кошмарный стол. И потому что я над этим меню долго корпела, учитывая потребности большинства и меньшинства в пропорциях. Даже прочла целую книгу знаменитого адского шеф-повара, чтобы всем угодить, и поэтому гадкие руки Аиды подпускать ни к чему не могла. К тому же, от голода её никто не умирал – повторяла я себе раз за разом строгие мамины слова.

Из жестокого перегиба меня вывел и отвлёк ясный голос Рябы:

– Плетя! Подойди сюда, пожалуйста!

Я на пятках отвернулась от Аиды и пообещала себе, что до того, как наступит Кошмар, я на неё даже не посмотрю. Оставалось лишь надеяться, что он всё-таки наступит.

Спортивный зал поплыл и будто сузился, но расстояние между мной и Аидой не увеличивалось, а растягивалось как натянутая нить или острая тетива, придерживающая стрелу. Наконец я зацепилась за Рябу, как за якорь поневоле, и ощутимый взгляд соперницы отвалился от моего затылка, а суета вокруг вернула себе краску и звук.

– Что у вас тут? – выдавила из себя я, как после долгого нырка в глубину бурной реки.

Ряба показала мне абсолютно одинаковые оранжевые тарелки, вырезанные по форме тыквы. Дешёвый картон бликовал на свету, но никакого другого изъяна или залома я не разглядела.

– Ну разные же? – придирчиво спросила она.

– Да нет, – я пожала плечами, но продолжила использовать Рябу как опору для передышки. – А что?

– Разные по цвету, – настаивала Курочкина и всё прилаживала тарелки к чёрному пиджаку Моры, служившей ей как молчаливый фон. – Вот эта мандариновая как будто, а вот эта – почти морковная.

Я вздохнула и улыбнулась, схватив тут же, к чему она клонила.

– Мне всё равно, – заверила я. – Пусть хоть все будут разноцветными.

Ряба обернулась ко мне и приложила свою ладонь к моему лбу, но встретила лишь здравую прохладу кожей к коже.

– Я здорова.

– Точно? – засомневалась Ряба. – Не из-за тарелок, хотя странно, что тебя эта разница не взбесила... – Она глянула на Мору, прикусив губу, и та деланно отвернулась, чтобы разложить шпажки с черепками по сыру с плесенью. – Просто месяц у тебя был тяжелый. И я волнуюсь о том, как для тебя закончится этот учебный год.