Содзи Симада – Токийская головоломка (страница 70)

Но в тот момент я умирал. Двадцать дней я провел в состоянии овоща, и от моего слегка упитанного тела остались кожа да кости. Даже кожа совсем истончилась и теперь напоминала бумажную салфетку. Поднеся руку к глазам, я понял, что выгляжу как двойник скелета из кабинета биологии в старшей школе. От страха у меня помутилось в глазах.

Теряя сознание, я внезапно вспомнил отвратительный сон, который видел в коме. В нем был то ли мир после смерти, то ли ад, где извивались странные существа. Наверное, во время комы я мучительно стонал.

Удивительно, но все заботы обо мне – внутривенные инъекции, медленное кормление жидкой пищей – в одиночку взвалила на себя Каори, а не врач. Кажется, в прошлом она работала медсестрой. И впрямь Женщина с большой буквы.

Тогда я впервые запомнил имя Каори. Странно так говорить, мы ведь давно были с ней близки. Однако из-за шока после аварии у меня наступила временная амнезия, и я совершенно не мог вспомнить, кто эта прекрасная женщина перед моими глазами. Я потерял жизнь и воспоминания, утратил дар речи и разучился писать – стал настоящим младенцем.

На восстановление памяти мне понадобилось добрых три недели. Это были нескончаемые, по-настоящему мучительные три недели. За это время я заново прожил двадцать один год. Я изо всех сил читал книги, заучивал иероглифы, тренировался писать и каким-то образом восстановил все эти навыки. Свою предыдущую жизнь я вспомнил без какой-либо помощи Каори. Будучи хорошей медсестрой, она посчитала, что так будет лучше. Она была добра со мной, но сообщила мне лишь мое имя.

Сейчас я понимаю, насколько это было правильно. Если бы она все рассказала мне, то я бы до сих пор воспринимал жизнь человека по имени Тота Мисаки как нечто не принадлежащее мне. Я бы совершенно не поверил, что имя, отражение в зеркале или квартира в доме отца на побережье, в котором я живу с 18 лет, имеют ко мне какое-либо отношение. Я и так все эти годы воспринимал свою жизнь как собственность моего знаменитого отца. Ни разу не задумывался о том, что вообще-то она принадлежит мне. Как же хорошо, что я смог вспомнить все сам.

Однако зеркало мне дали лишь почти месяц спустя. Даже когда я просил его, Каори не объясняла причину отказа – лишь говорила, что пока мне лучше в него не смотреть. Сейчас я все понимаю. Я превратился в самый настоящий скелет, так что испытал бы шок, увидев себя. Поэтому посмотреться в зеркало мне дали, лишь когда я поправился на лицо.

Все-таки за пятьдесят дней я соскучился по себе. Я не удивился, увидев свое лицо, и сразу же узнал его. Удивительно, но мне никак не удавалось вспомнить, что за человеком я был. Было странно и жутковато.

Однако все остальное я каким-то образом восстановил в памяти. Достаточно было вспомнить, кто я такой и где я жил. После этого все вновь ожило перед глазами. Я словно наблюдал, как в квартиры дома один за другим возвращаются его жильцы.

Мне 21 год. С 18 лет я веду самостоятельную жизнь в квартире на четвертом этаже многоэтажного дома на взморье, построенного моим отцом. На балконе, за изысканными металлическими перилами можно увидеть в правой стороне Эносиму и башню в ее центре.

Я бросил университет на втором курсе и начал вести праздную жизнь на деньги, регулярно приходившие от отца. Помню совсем неинтересные занятия на юридическом факультете. Торговый квартал вдоль частной железнодорожной линии рядом с университетом С. в Токио, дом, где я снимал комнату, интерьер кофейни, завсегдатаем которой я стал, литографию на ее дощатой стене… Как только клубок воспоминаний начал распутываться, все это вновь всплыло перед глазами.

В мельчайших подробностях я вспомнил лица нескольких товарищей из моего университета, преподавателя, вместе с которым мы пили пиво, и профессора с вечно кислым лицом, с которым мы страшно разругались. Хотя подобные вещи мне совсем не хотелось вспоминать. Раз я вновь увидел даже лицо того ненавистного профессора, то гораздо лучше бы так и оставаться с потерянной памятью.

Одно за другим стремительно оживали воспоминания о месте, где я живу. Интерьер квартиры. Устройство туалета и ванной. Пространство за дверью и коридор. Лифт. Линолеум, который консьерж все время полировал мастикой. Его сияние в ярких полуденных лучах, проникавших через окошечко в конце коридора. Горшок со сциндапсусом возле лифта. Вестибюль на первом этаже, куда попадаешь, выйдя из лифта. Стеклянная дверь в вестибюле. Въездная арка, сверкающая на солнце.

Восстановить эти картины в памяти не составляло никакой трудности. Правильнее было бы сказать, что сам я совершенно не пытался вспомнить вещи, составляющие мою повседневность. Без моего разрешения они возникали перед глазами, словно шаблонные ретроспективные сцены в кино. Плохо было то, что про Катори я тоже вспомнил. От стыда я в тот день не проронил ни слова.

Видимо, мое сознание особенно хорошо запечатлело все образы, свидетельствующие о моей никчемности. Эту обыденность я ненавидел столь же сильно, как самого себя. Иначе я бы не вспомнил ее мгновенно.

Однако я не мог удостовериться в реальности этих столь знакомых вещей. Из-за осложнений после аварии у меня особенно пострадали ноги – они совсем не двигались. Я понял это, когда задвигались мои руки и шея. После пробуждения мне казалось, что мое тело совсем меня не слушается и превратилось в каменную глыбу. Я не мог даже ворочаться в кровати, не говоря о том, чтобы приподнять верхнюю половину тела или голову.

Но на этом страдания не заканчивались. Через день после того, как я очнулся, меня начали одолевать всевозможные боли. Болели переломы, ушибы и раны. Но все померкло на фоне боли от многочисленных пролежней, образовавшихся на спине и ягодицах.

При малейшем движении я испытывал страшные мучения, от которых у меня буквально лопалась голова. На самом деле от этой пронзительной боли я впервые и осознал, что жив. Я и не подозревал, что от долгого пребывания в лежачем состоянии бывает такое. От этой боли хотелось кричать и плакать. Мне не удавалось сдвинуть тело ни на миллиметр, даже если я шевелился медленно, как минутная стрелка. Некоторое время я даже не думал о том, чтобы читать книги. Так что я только и делал, что кричал перед Каори и просил ее просунуть мне подушечку под голову или аккуратно подложить ее под спину.

Следующее, что вгоняло меня в краску перед ней, – это омерзительный запах тела. Я долго пролежал, поэтому мое тело напоминало огромный кусок подгнивающего вяленого мяса.

Помыться я никак не мог. Каори с улыбкой говорила, что следила за чистотой моего тела, протирая меня полотенцем, как лежачего больного, однако это вновь заставляло меня краснеть. Представляя, как она раздевала и обтирала меня, я хотел плакать от стыда. Значит, она много раз видела меня голым.

Но протереть спину было сложно, поэтому от грязи на ней исходил мерзкий запах. Не сосчитать, сколько раз мне было неудобно перед ней. Должно быть, каждый раз, как Каори подкладывала мне под спину подушку, она чувствовала эту вонь. Она делала вид, что ничего не замечает, но это тоже ввергало меня в уныние. Плохо и то, что приближалось душное время года.

Вообще говоря, когда я пришел в себя, раны после аварии уже почти зажили. Наверняка дело и в том, что таких уж серьезных травм у меня не было. Переломов было много. Но удивительно, что всего за двадцать дней, пока я лежал, большинство костей срослось. Наверное, все благодаря моему возрасту. Зажившие области болели не очень сильно. Так что мне скорее повезло, что я долго пробыл без сознания. Но если бы к пролежням добавились боль в местах ушибов и переломов и неприятное ощущение скованности из-за того, что я долго не двигался, то я, наверное, повредился бы рассудком из-за невыносимых ощущений.

Ко мне быстро вернулись не только воспоминания о том, как протекала моя жизнь. В определенный момент я резко вспомнил, как оказался прикован к постели. Это стало для меня еще бо^́льшим шоком, чем боль.

Это случилось 2 апреля. Стоял весенний день, начинала расцветать сакура. Утренний дождь закончился, на небе проглядывало солнце. Была неплохая погода. Я вышел из дома разогнать мрачное настроение, пересек автомагистраль и вначале побрел по тротуару вдоль моря, разглядывая фигурки серферов. Затем я повернул обратно к дому, погулял позади него, перешел через пути Энодэна и немного побродил по холму за ними.

Разминувшись с парочкой торопливых ребят с досками для серфинга под мышкой и знакомой тетушкой, живущей по соседству, я вернулся обратно к дому. Вдалеке виднелась металлическая башня Эносимы. Внезапно я понял, что из-за столь близкого соседства я уже несколько лет не поднимался на нее. Мне резко захотелось поглядеть на море сверху. Больше я уже не мог думать ни о чем другом, поэтому вернулся в квартиру, взял ключ от машины и поехал по автомагистрали к Эносиме.

Но, как и следовало ожидать, в полдень дорога стояла в пробке. Когда спустя почти час я наконец доехал до побережья, уже вечерело. Я погулял в свое удовольствие по Эносиме, солнце окончательно село. На башню уже не пускали. Стоя у подножия башни, я некоторое время рассматривал ее снизу, а затем повернул назад.

Тетка, зазывавшая у дороги посетителей, пригласила меня зайти в ресторанчик, но мне совсем туда не хотелось, так что я решил вернуться домой и что-нибудь приготовить. Или, может, сегодня вечером снова придет Каори – два раза в три дня она приносила мне домашнюю еду. Поскольку Каори жила в доме отца, то дорога до моего дома занимала у нее минут десять на машине. В основном она привозила мне ужин, а когда не могла приехать, звонила по телефону. Тогда у меня уже не осталось друзей, так что телефон был нужен только для разговоров с ней.