Содзи Симада – Токийская головоломка (страница 67)
Не очень-то я хочу писать об этом, к тому же это очень опасно. Однако меня словно подталкивает какая-то неведомая сила. Катори мне нравится, и он обо мне тоже заботится.
Я очень одинок. Наверное, я ощущал бы себя совсем по-другому, если бы употреблял алкоголь. Но я быстро пьянею.
Всю жизнь рядом со мной никого не было. Все вещи я делал в одиночку, ни на секунду не задумываясь, что кто-нибудь протянет мне руку помощи.
Женщины меня очень пугают. Рядом с ними я всегда начеку. Они окружали меня с детства, но нравился им мой отец, а значит, они необязательно были искренни со мной. Хотя они уверяли меня в своей любви, я ни разу не поверил им, ведь насквозь видел, что у них в душе.
Нет, благородства в их сердцах было мало. Глубокое восхищение отцом, неимоверная расчетливость и желание привлечь его внимание ради собственной выгоды, живой интерес ко мне, единственному ребенку, некоторое любопытство к моему необычному телу и крохотная щепотка искренности – вот из чего были сотканы их души. Поэтому я каждый раз содрогался, слыша: «Бедный Тота-кун!» или «Какой ты молодец!».
Впрочем, и те, кто не говорил этого вслух, были такими же, ведь втайне думали то же самое. Я никогда по-настоящему не открывал сердце девушкам и ни разу им не доверялся. Неприятно все время находиться в их компании. Лучше быть одиноким инвалидом, чем жить в окружении таких людей.
Отец не жалел денег на самые современные протезы. Раз за разом он заказывал для меня экспериментальные разработки. Надо сказать, протезы быстро усовершенствовались. Достаточно привыкнуть к ним, и сможешь делать самостоятельно что угодно.
У меня даже был автомобиль с водительским сиденьем, изготовленным под мое тело. А раз я могу поехать куда душа пожелает, то я никогда и не скучаю. Даже будучи в одиночестве.
Но, конечно же, мне всегда было невыносимо грустно. Ужасно хотелось, чтобы в моей жизни появился человек, по-настоящему понимающий меня.
Единственным, кого я впустил в свою душу, стал Катори. Он жизнерадостный, с ним есть о чем поговорить. Он всегда поднимал мне настроение и вдобавок не испытывал ко мне ни капли сострадания – одним словом, относился ко мне как к обычному человеку. Он открыто говорил о моих недостатках и в меру хвалил меня за мои достоинства. Поэтому я уже вскоре понял, что больше не смогу без него. Если я не вижу его хотя бы день, то скучаю, а сердце ноет.
Поэтому когда Катори прижимал меня к себе, мне это совсем не казалось странным. Честно признавшись себе, что мне был нужен такой человек, я почувствовал себя очень счастливым. Прозвучит странно, но вместе с радостью, печалью или умиротворением я тогда испытывал беспокойство. Мне и самому казалось удивительным, что во мне сосуществуют такие эмоции. Ведь мое настроение всегда было спокойным.
Когда Катори был внутри меня, мне казалось, что я женщина. Я совершенно не понимаю, что такое мужественность, а что такое женственность. Только вот никто не удосужился мне объяснить, что как мужчина я должен делать то-то и вести себя таким-то образом.
Однако мне понятно, что подобные отношения не норма. Мужчинам нельзя делать такие вещи друг с другом. Поэтому наутро после ночи с Катори я не могу смотреть ему в лицо. Я часто засыпаю в кровати, а он, не одеваясь, ложится на соседнем диване. Каждый раз я отчего-то не могу глядеть на него. Если я просыпаюсь первым, то время до его пробуждения становится для меня настоящим адом. Мне хочется, чтобы он заснул навечно. Когда он встает с дивана, мне хочется умереть от стыда. Я чувствую, как краснею с головы до пят, и не могу открыть глаза. Таким было и сегодняшнее утро.
Когда я очнулся, с балкона доносились гадкие звуки кислотного дождя, разъедающего планету. Я пошевелился в кровати. Под боком было что-то твердое. С трудом продрав глаза, я подтянул предмет к себе. «Токийский Зодиак». Видимо, я задремал за книгой.
Я медленно перевернулся на спину. Лежа в темноте с полуприкрытыми глазами и туманом в голове, я некоторое время блуждал между сном и явью. Мое воображение рисовало закат, водные просторы с сотнями сверкающих пенных барашков и медленно дрейфующую доску. А на этой доске раскинулся я. Подложив руки под голову, я любовался, как голубое небо плавно окрашивалось в цвет индиго.
Вода куда-то неспешно текла. Я не был уверен, река ли это или море. Весел у меня не было, и я сдался на милость течения. Что меня ждало впереди? Смерть? Или простые человеческие радости? Кто знает. Но одно я понимал твердо: никакой надежды нет. Близилась ночь, и я почти не сомневался, что умру.
Но как я ни напрягал память, мне никак не удавалось вспомнить, чем я занимался днем. В полудреме я завороженно смотрел то ли сон, то ли фантазию, сотканную силой мысли. Фантазия, перетекающая в сон? Какое же странное ощущение. Еще шаг – и этот мир должен был меня поглотить. Но в этот самый момент я вдруг вспомнил, что делал перед тем, как провалиться в сон. Вспомнил все до мельчайших подробностей. Я совершил нечто чудовищное.
Не поворачивая головы, я перевел взгляд влево на диван, где лежал Катори. Длинные волосы, прическа помпадур. Сведенные ноги лежали прямо, руки были вытянуты по струнке. Он был абсолютно голым, его тело не было ничем прикрыто. Хотя за окном стояла весна, на него было как-то холодно смотреть. От стыда я не мог долго разглядывать его, поэтому продолжал протирать дыру в потолке, поглядывая на него лишь краем глаза.
Я не наделял эти строки никаким смыслом – против моего желания, словно по дурной привычке, они сами срывались у меня с губ.
Я чуть не вскрикнул. Обнаженная нога Катори дернулась. Повернуть голову в его сторону у меня никак не получалось. Тупо глядя в потолок, я наблюдал за ним боковым зрением.
Я не контролировал себя. Губы не слушались, исступленно произнося заклинание.
Только я произнес эти слова, как глаза Катори широко раскрылись. Мое сердце пустилось галопом и подскочило к горлу. Перехватило дыхание, бешено пульсировали сосуды на висках. Глаза вытаращились и едва не вывалились из орбит. Я весь затрясся, но отвернуться не мог. Как идиот, я по-прежнему смотрел в потолок, косясь на пробуждающегося Катори. Слова хлынули сами.
Катори медленно поднял голову и окинул удивленным взглядом свое нагое тело. Его нога потихоньку опустилась на пол. Неуверенно приподнялось туловище. Челка рассыпалась на мелкие пряди. Мной овладела паника. Глаза вылезли на лоб, дрожь охватила все тело до подбородка.
Катори сел на диване и недоуменно ощупал свои длинные, уложенные в прическу волосы. В его неподвижном взгляде читалась растерянность.
С последними словами я юркнул под тонкое одеяло и задрожал в темноте. Сколько же я так пробыл под ним? Казалось, прошла целая вечность. Хотелось, чтобы ничего не происходило, но в то же время чтобы кто-нибудь побыстрее поставил точку в таинственном ожидании.
Тут я почувствовал, как одеяло медленно зашевелилось, и зажмурил глаза до боли в веках. Секунд через десять я осторожно открыл глаза. В сумерках посреди волос с мягкими волнами надо мной парило обворожительное белоснежное лицо. Взгляд из-под длинных ресниц притягивал как магнит.
– Спасибо, Тота-кун, – нараспев прошептали прекрасные губы.
Я озадаченно склонил голову набок, не понимая, что это значит. А затем лицо наклонилось и попыталось поцеловать меня в губы. Перепугавшись, я отвернулся и вновь крепко зажмурился. Холодные, как у мертвеца, пальцы дотрагивались до моих щек и лба. Наконец меня оставили в покое, и к моей левой щеке прикоснулись ледяные губы.
Вот и все. Больше ничего не происходило, никаких страшных вещей. Щеку по-прежнему холодил поцелуй. Более получаса я не смел пошевелиться.
Мир тоже никак не менялся. Лишь из окутанного полумраком угла долго-долго доносились звуки кислотного дождя, заливавшего останки мира после ядерной войны. Поднявшись на ноги, я удостоверился, что в квартире никого не было.
Как же тоскливо. Только что закончился дождь. Скоро на улице подсохнет.
Я не могу вечно заниматься таким с Катори. Но как же быть? У человека вроде меня не получится, как у обычных людей, вступить в брак с женщиной. И правда, что же делать? Я уже не смогу жить без Катори.
Сегодня утром, после того как он ушел, я почувствовал себя ужасно одиноко и бродил по квартире в поисках следов его пребывания – стакана с недопитым чаем, едва уловимого запаха тела на диване.
Я больной. Возможно, я уже совсем свихнулся. Наверное, меня нужно лечить, но что значит вылечить меня? Руки у меня все равно не вырастут. Как бы то ни было, с головой у меня не все в порядке.
Грустно. Выйду-ка прогуляться, как снаружи обсохнет. А потом, пожалуй, прокачусь куда-нибудь на автомобиле. Может, настроение поднимется. Впрочем, какая разница.
Хорошо бы погода стала получше и на небо вышло солнце. Тогда и на душе станет полегче.