Содзи Симада – Детектив Киёси Митараи (страница 60)

Я узнала, что против мышьяка есть антидот, и хотела заранее принять его, на случай если мне предложат тоже выпить сока, но не смогла достать. Все обошлось – никому из пятерых моих «сестер» не пришло в голову даже заглянуть на кухню, чтобы помочь или хотя бы посмотреть, чем я там занимаюсь.

Я стащила тела в ванную комнату и вернулась в Мэгуро, в дом Умэдзава. Надо было подложить в комнату мачехи веревку с крюком и склянку с мышьяковой кислотой. Да и где мне было ночевать?

На следующий день, вернувшись в дом Кадзуэ, при свете луны я занялась разделкой тел. К тому времени они уже застыли.

Конечно, оставлять на ночь тела в ванной было опасно. Но другого места, где их можно расчленить, не нашлось. Спрятать где-то тела, а на следующий день тащить их обратно в ванную мне было не по силам, поэтому я решила рискнуть. Если тела обнаружат, думала я, моему плану конец. Тогда я выпью яду где-нибудь возле дома Кадзуэ, и у полиции будут основания считать, что все шесть девушек стали жертвами одного отравителя. Я решила так из-за мамы. И вывод следствия будет такой: преступник собирался расчленить тела своих жертв и слепить из них Азот, но ему не повезло – тела обнаружили до того, как он исполнил свой замысел.

К счастью или несчастью, тела не нашли. Поработав пилой, я из пяти тел сделала шесть, завернула каждое в заранее приготовленную промасленную бумагу, сложила их в крошечной кладовой и накрыла одеялами. В день похорон Кадзуэ я тщательно прибралась там и протерла все тряпкой, чтобы к телам не прилипли соломинки или частички земли, по которым можно было что-то определить.

Совершенно случайно выяснилось, что у всех представительниц молодого поколения семьи Умэдзава, включая меня, одна и та же группа крови – группа А. Я узнала об этом, когда мы все вместе сдавали кровь на донорском пункте.

Передо мной встала проблема: куда девать дорожные сумки? Хоть и небольшие, но их шесть штук. Я не могла требовать от Такэгоси-сан, чтобы он взял их и похоронил вместе с трупами. Вместо этого набила сумки камнями и утопила в реке. От пилы избавилась таким же способом.

Письмо для Такэгоси-сан было написано заранее. Переночевав после убийства в доме Умэдзава, рано утром 1 апреля я вышла из дома и опустила его в почтовый ящик где-то в центре. И уже потом поехала заниматься телами. Действовать приходилось быстро, до того как начнется процесс разложения. И Такэгоси-сан нужно было время, чтобы сделать свое дело.

У меня не было на боку родимого пятна, как у Юкико. Мачеха об этом не знала, ей вообще не было до меня никакого дела, но мама-то знала. Надо было что-то придумать. Я взяла железную палку и со всей силы ударила себя по боку, потом сказала маме, что у меня появилось родимое пятно. Она страшно удивилась и даже пробовала стереть след от удара. Хорошо, мне не пришло в голову нарисовать пятно гримировочным карандашом. Когда маме представили на опознание тело Юкико, она по пятну приняла его за мое.

Выполнив свой план, я сменила прическу и одежду и переехала сначала в Кавасаки[73], а потом в Асакуса. Кочевала по дешевым пансионам, подрабатывала где можно, иногда с ночлегом. И все время думала о том, что причинила маме страдания.

В клинике я проработала довольно долго, кое-что удалось скопить, так что на какое-то время на жизнь хватило бы. Но оставаться в Японии было опасно, меня могли вычислить и арестовать. Мне повезло, что в те времена Япония владела заморскими колониями. Я решила уехать на материк, переждать там, пока улягутся страсти вокруг дела Умэдзава.

Конечно, я очень переживала за маму, но, даже оставшись в Японии, я все равно еще долго не могла бы с ней увидеться. Кроме того, моя мама – человек, органически неспособный лгать. Бесчеловечно посвящать ее в мою тайну, взваливать на нее столь тяжкое бремя. Если бы она не сохранила тайну, для нее это было бы еще большим несчастьем, чем для меня. Поэтому я решила не рассказывать ей ни о чем.

Судьба благоволила мне – события развивались по намеченному мной плану. Работая в одной гостинице, я познакомилась с женщиной, которая вместе с жившими в деревне братьями собиралась переехать в Маньчжурию. Я уговорила ее взять меня с собой. Так я оказалась на материке.

Вопреки тому, что говорили тогда в Японии, Маньчжурия оказалась далеко не раем. Земли там в самом деле очень много, но зимой по ночам температура опускалась до минус сорока.

Сначала я работала в поле, но скоро переехала в Бэйань, есть такой город. Женщине в одиночку выжить там очень трудно. Чего только мне не пришлось пережить! Писать об этом подробно не буду, скажу лишь, что мама была права, когда отказалась в молодости переселяться в Маньчжурию. Думаю, все мои страдания на той земле были Божьей карой за то, что я совершила.

После войны я вернулась в Японию, долго жила на Кюсю. Шли годы, а дело об убийствах в семье Умэдзава продолжало интересовать многих. Я прочитала где-то, что маме по наследству перешла крупная сумма, и очень обрадовалась, потому что она получила возможность перебраться наконец в Киото и открыть магазин, о котором так мечтала.

Я думала, что мама исполнила свою мечту, и в 1963 году, не утерпев, приехала в Сагано, где надеялась ее увидеть. За два дня обошла и объехала все окрестности, но ни мамы, ни магазинчика так и не нашла. Оттуда я отправилась в Токио.

Столица изменилась до неузнаваемости. Улицы заполнили автомобили, по городу проложили скоростные автомагистрали; повсюду бросались в глаза баннеры, возвещающие о приближении Олимпийских игр.

В первую очередь я поехала в Мэгуро, чтобы издали взглянуть на место, где жили Умэдзава. За оградой между деревьями возвышался новый красивый дом на несколько квартир. Оттуда я направилась в Комадзава, посмотреть, что стало с моим лесом. Как я слышала, там устроили поле для гольфа. Цела ли низинка, ручей, место, где я спрятала ящик, которым убила отца?

Увиденное поразило меня. От леса и ручья не осталось и следа. Вместо них во все стороны простиралось ровное поле. По нему, натужно гудя, ползали бульдозеры и самосвалы, месившие красную глину, которая встречается в районе Канто повсеместно. Лишь кое-где торчали пучки той самой жесткой травы-колючки.

Я прошла по дороге и увидела большие цементные трубы, куда, наверное, и загнали бедный ручей. А где был мой тайник, даже приблизительно определить не сумела.

Люди на стройплощадке рассказали, что на этом месте сооружаются олимпийские объекты – стадион и спортивный парк.

День выдался жаркий, я раскрыла зонтик, чтобы защититься от палящих солнечных лучей, по лбу стекал пот. Тени от сновавших по площадке полуголых рабочих густели; все вокруг было совсем не таким, как в ту ночь, когда я сидела здесь на снегу и дрожала от холода. Куда подевался призрачный свет нарождавшегося зимнего дня?..

Из Комадзава я отправилась в Хоя. К тому времени уже стало ясно, что мама, скорее всего, так никуда и не поехала. Ей тогда уже исполнилось семьдесят пять. Наследство она получила, когда ей было далеко за шестьдесят. Какой уж тут Киото, какой магазин! Что она могла сделать одна? Как только мне пришла в голову такая глупость!

Всю дорогу до маминой лавки у меня дрожали колени. «Еще несколько шагов вон до того угла, и я увижу лавку, увижу маму… Она, как обычно, сидит сейчас у порога», – стучало в голове.

Я повернула за угол – и никого не увидела. Мамин домик стоял на месте, но сильно постарел и обветшал. Зато все остальные магазинчики и лавки в округе обзавелись красивыми дверями и окнами из стекла и алюминиевыми жалюзи. Улочку было не узнать. На этом блестящем фоне раздвижная дверь маминой лавки с потемневшими от времени деревянными перегородками производила жалкое впечатление и сразу бросалась в глаза.

Сигарет в витрине не было – похоже, торговля уже давно прекратилась. Я отодвинула дверь и переступила порог. На мой голос появилась женщина средних лет, видимо, соседка. Я назвалась родственницей, вернувшейся из Маньчжурии. Женщина впустила меня в дом и ушла.

Мама лежала во внутренней комнате. Одряхлевший, совершенно больной человек. Я села рядом. Наконец-то мы вместе!

Зрение у мамы совсем ослабло, она почти ничего не видела и, конечно, меня не узнала. «Спасибо вам. Вы так добры ко мне», – проговорила она.

Слезы полились у меня по щекам. В этот момент я впервые пожалела о том, что совершила это страшное преступление. У меня не получилось сделать маму хоть немного счастливее, как-то изменить ее жизнь к лучшему. Я совершила ошибку.

Я осталась ухаживать за мамой. Мне очень хотелось, чтобы она узнала меня. На четвертый или пятый день это наконец произошло. «О! Токико! Это ты!» – проговорила мама радостно и заплакала. Хотя, конечно, она вряд ли могла оценить ситуацию как здоровый человек. Но мне это и не требовалось. Достаточно того, что она поняла: перед нею Токико.

Приближались Олимпийские игры, до них оставалось меньше года. Я решила купить маме цветной телевизор, они только поступили в продажу. Но порадовать ее не получилось – мама мало что понимала из происходящего.

Цветные телевизоры были тогда в диковинку, поэтому соседи со всей округи нередко собирались у нас посмотреть это чудо. Мама умерла в долгожданный день открытия Олимпиады, глядя на экран телевизора, где реактивные самолеты рисовали в небе пять олимпийских колец.