Снежана Масалыкина – Зеркало Иштар (страница 3)

Эдина, не мигая, вглядывалась в моё лицо, словно хотела что-то в нём разглядеть. От её взгляда мне снова стало не по себе, и я крепко прижала к себе мейняшку, поцеловав в уши и лоб.

– Ну всё, всё, отпускаю! – улыбнулась я, опустив мейн-куна на пол.

Задрав хвост и не оглядываясь на меня, Эдина уверенно двинулась в сторону кухни. Я неторопливо пошла за ней, угомонив сердце и выровняв дыхание. В голове звучала приписка, небрежным тётиным почерком сделанная после рассказа.

«Не хочу ни любви, ни почестей:

– Опьянительны. – Не падка!

Даже яблочка мне не хочется

– Соблазнительного – с лотка…

Что-то цепью за мной волочится,

Скоро громом начнёт греметь.

– Как мне хочется,

Как мне хочется —

Потихонечку умереть!»

Цветаевские строки бились в висках в такт моим шагам. Я снова утонула в мыслях: что такого в этих рассказах? Самых первых и местами наивных, но так цепляющих разум и душу.

«Вымысел это или правда? Вот в чём вопрос!» – кто-то прошептал в голове, и я сбилась с шага, остановилась и нахмурилась, стараясь удержать ускользающую мысль. Когда подняла глаза, оказалось, что стою напротив зеркала, рама которого с самого начала меня завораживала. По всему овалу расположились сердца в огне, умело спрятанные в завитках, похожих на волны.

– Мр-р-мыр-мяф. – Громкий зов с кухни напомнил мне, куда я шла.

Спохватившись, я мельком глянула в зеркало и пошла на голос Эдины. Выложив рыбу в кошачью тарелку, я достала из холодильника холодной воды, напилась прямо из бутылки. «И когда ты научишься пить из стаканов?» – мамин укоризненный голос в голове вызвал у меня привычный тихий смешок.

– Так вкуснее, – поставив кружку на стол, жизнеутверждающе произнесла я, погладила Эдину и отправилась в гостиную, намереваясь прочитать ещё один рассказ и отправиться спать.

«Желательно без сновидений», – мелькнуло в душе желание, пока я торопливо проскальзывала мимо зеркал в коридоре.

Умостившись в кресле, я задумчиво раскрыла тетрадку и перелистнула страницу.

«О, как нам часто кажется в душе,

Что мы, мужчины, властвуем, решаем.

Нет! Только тех мы женщин выбираем,

Которые нас выбрали уже.

Николай Доризо

Странно, почему именно ТЕБЯ и именно в настоящем я вспомнила именно СЕЙЧАС, когда моя жизнь нашла своё место в пространстве?

Постепенно наладился быт. Появился свой бизнес. И вдруг вчера – первое стихотворение (так, ни о чём – о прошлом), и – о тебе. Впервые за два года.

Или о нас.

Впрочем, «нас» нет. И никогда не было.

Просто осень в год моего тридцатилетия выдалась тёплой. На редкость бархатной. Время спокойной любви, неги и безоблачного счастья.

В ту осень мне было… дай Бог памяти. Двадцать два? Двадцать четыре?

2000 год. Август.

Мы познакомились в лучшую пору моей жизни. Я поступила в университет. Начала работать в газете. Молодая перспективная журналистка. Газетчик. Полная радужных надежд (я изменю мир!) и мечтаний барышня.

Встретила тебя.

Но даже сейчас, когда я совершенно точно знаю, что моя (заметь, именно моя, а не наша) история ни при каких обстоятельствах не могла закончиться благополучно, я говорю тебе: «Спасибо».

Спасибо, ибо благодаря тебе моя душа узнала, что такое Любовь. Пускай неудачная, неразделённая, с болью и кровью. Пускай коварная и иссушающая, безобразная в своей красоте и слабая в своей безжалостной силе. Но она была, и потому – спасибо тебе.

Спасибо, ибо я узнала, что слова в книгах не просто сказки и писательский вымысел. На край света, босиком по раскалённым углям… Звучит банально? В то время я так умела. Ради тебя. Во имя тебя. За тебя. Вопреки всему.

Спасибо тебе за это.

Спасибо за вулкан страстей, что взорвал все мои ледяные дворцы, вековые заносы снега и нагромождения неприступных каменьев, ослепительного в своей первозданной нетерпимости к чувствам мрамора.

Спасибо тебе. За то, что ушёл от меня. Бросил жестоко. С фарсом. В новогоднюю ночь.

Спасибо.

Мне нечего тебе прощать. Я прошу прощения – у тебя.

За то, что выжила. Выздоровела. Ожила. Прости… Тебе было важно знать, что разум мой принадлежит тебе, несмотря ни на что.

За то, что уже не твоя – ни душой, ни телом.

За то, что не люблю тебя больше как Бога. Больше, чем Бога.

За то, что вот уже два года, как перестала беречь тебя и молить за тебя Спасителя.

За ошибки твои неразумные. За гордыню твою. За мучительную любовь к тебе другой женщины. За убитых тобою (руками врачей) не рождённых ею твоих детей.

Но знаешь, я до сих пор верю: и на камнях могут расти цветы.

Пусть душа моя сейчас холодна, а на сердце легко и пусто. Пусть радуга не такая яркая и не играют радостью краски. Наступит день – и робкие ростки любви и счастья пробьются на поверхность. И в мёртвых садах моей души буйным цветом расцветёт разнотравье чувств. Забьют фонтаны эмоций и разольётся полноводная река нежности.

Я верю: так будет и с тобой.

Прощай. Будь счастлив.

Не твоя».

Я зависла над последней строчкой и не сразу заметила приписку, сделанную карандашом: «Le coeur a ses raisons que la raison ne connais pas». И если в латинском, коим увлекалась в юности, я была достаточно сильна, то французский оставался за гранью моих способностей. Отложив тетрадь в сторону, я с трудом слезла с кресла. Ноги затекли от долгого сидения и не желали разгибаться. Пока я разминалась, приводя конечности в порядок, в голове крутился вопрос: открыть ноут и поискать в интернете перевод фразы или забить на всё и лечь спать? Дилемма… Но Эдина решила за меня.

Спрыгнув с подоконника, где она всё это время благополучно то ли спала, то ли наблюдала за ночной жизнью сада, кошка подошла ко мне, потёрлась о ноги и муркнула, намекая на поздний ужин. Разогнувшись и потоптавшись на месте, я кинула задумчивый взгляд на тетрадку, заманчиво раскрытую на последней прочитанной странице, и решительно двинулась в сторону кухни. Проходя мимо зеркал, я, не зная почему, старательно делала вид, что они не висят на стенах, а тени в их тяжёлой глубине ни разу не живые, а всего лишь плод моего воображения.

Глава 3. Свет мой, зеркальце…

Проснулась я разбитая и вымотанная, словно всю ночь рыдала, страдая по фантомному возлюбленному. Мутным взглядом обведя спальню, машинально погладила Эдину, заскочившую ко мне на кровать с требованием выпустить погулять в сад и покормить. Причём последовательность действий обязательно должна быть соблюдена: сначала распахнутая дверь в сад и церемониальный обход владений, и только после этого завтрак.

Вздохнув и чмокнув кошку в лоб, я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Пальцы бессознательно попытались зарыться в густой ворс прикроватного коврика, но наткнулись на нечто гладкое и прохладное. Взвизгнув, я поджала ноги и настороженно глянула вниз, ожидая увидеть какого угодно гада в качестве презента от кошки. Но возле кровати, глянцево поблескивая солнечными зайчиками, лежала тёткина тетрадка. Та самая, которую вчера ночью я оставила раскрытой в кресле.

Я тупо разглядывала рукопись, пытаясь сообразить: что-то с памятью моей стало и я не заметила, как уволокла с собой блокнот? Но я чётко помню, что решила не читать на сон грядущий продолжение тёткиных фантазий. И на кухне, насыпая Эдине сухарей в миску, даже не вспомнила о том, что надо вернуться и убрать тетрадь на стол, чтобы коша – большая любительница поспать в моём любимом кресле – не помяла страницы.

– Fortis imaginatio generat casum – сильное воображение рождает событие, – буркнула я на латинском и, свесившись с кровати, подобрала тетрадку. Кошка недовольно покосилась на нарушительницу её планов, и, увеличив вес тела раза в три, демонстративно рухнула мне на живот.

– Эдина! Чтоб тебя… – беззлобно рыкнула я, сдвинув наглое чудовище (от слова «чудо») пониже. – Читать или не читать? Вот в чём вопрос, – глубокомысленно изрекла я, обеими руками держа тетрадь, словно неведомую зверушку, которая пытается ускользнуть. – Хм… По-моему, ускользнуть она не пытается. А очень даже наоборот – прискользнуть. Ладно, Эдина, пару страниц – и завтракать, да?

Кошка дёрнула ухом, но даже голову не соизволила повернуть в мою сторону. Лишь кончик хвоста шевельнулся, одним движением рассказав мне всё, что думает обо мне его хозяйка.

«– Зеркало, мой свет, скажи,

Да всю правду доложи:

Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?

– Ты, конечно, спору нет,

Ты, царица, всех милее, всех румяней и белее…»