Снежана Масалыкина – Трудно быть феей. Адская крестная (страница 4)
Соловей сыто ухмыльнулся в бороду, дожевал кусок грудинки вприкуску с горбухой каравая, запил пивом. Он-то вклады свои со счетов медвежьих поснимал через полгода, крепко помня слова покойного батюшки: «Жадность полуверицу сгубила». Потому в наваре остался и ни медяка не потерял. А челяди, боярам да князьям жадность глаза застила, вот и погорели они все как один.
Соловей спрыгнул на землю, подобрал книжицу, перелистал страницы и вытащил закладку. Вздохнул протяжно, оглянулся по сторонам – не видит ли кто – и торопливо поцеловал карточку. И показалось ему, что Горынья Змеевна слегка бровки свои расхмурила и вроде как улыбается краешком губ своих сахарных.
Дочь Змея Горыныча была чудо как хороша! Русая, ниже пояса, коса толщиной с молодой десятилетний дубок, плечи широкие, бёдра крутобокие, брови вразлёт, ветреная чёлка, нос курнос, веснушки золотыми приисками по щёчкам румяным. Глаза что твоё море – сине-зелёные. А уж грудь-то, грудь! Не чета некоторым.
Ох, любил Соловей, Одихмантьев сын, славных дочерей русичей более всех жён на свете. Потому и любушку себе румяную да светловолосую приглядел. Хоть до сих пор и удивлялся: ну от кого у страшилища трёхголового такие дочки-красавицы уродились? Тесть молчал, тайну не сказывал, про мать девочек не рассказывал. Даже ядрёный самогон на мухоморах Бабы-яги за столько лет не помог: на крепкий узел завязал змеиное жало батюшка и молчал, как немой на допросе.
Соловей сердито засопел, отгоняя образ тестюшки и всех прочих некоторых, что ввели во искушение. Прошёлся до бурелома, поднял столетний поваленный дуб, открыв проход на поляну перед пещерой. Осмотрелся, огляделся, никого не обнаружил и зашёл внутрь горы. У дальней стены отвалил камушек и достал вещицу, замотанную в кожу выделанную, непромокаемую. Зачерпнул ковшиком воды из источника, напился от души, отёр от капель усы с бородой и вышел на свет божий. Возле входа присел в ветвях выкорчеванного дерева, уложил на камень перед собой поклажу и развернул.
Белоснежное блюдо сверкнуло на солнце и пустило зайчика, голубая каёмочка подмигнула разноцветными бликами, яблочко наливное прыгнуло прямо в руку Соловью-разбойнику. Установив тарелку, запустил он фрукт по кругу. Вскоре донышко задрожало и показало картинку.
– Батя, ты? – прогудел басом кто-то по ту сторону средства волшебной связи.
– Я, кто ж ещё? – ворчливо ответствовал Соловей-разбойник. – Ну как там у вас? Как мать? Как сёстры?
– Матушка рвёт и мечет по-прежнему, на охоту ускакала на дальние озёра. Лук свой богатырский со стены сняла, – прогудел старший сын и наследник Чудо-юдо Соловеич.
Соловушка крякнул и в затылке почесал: не бывало такого сто лет в обед, чтоб супружница дарёное отцом оружие снимала. Да ещё и в даль такую из терема унеслась.
– А поехала на чём? – уточнил Соловей.
– Так на буланом, батюшка. Сама цепи с него поснимала, водой ключевой напоила, вскочила в седло – только их обоих и видели. Земля сутки дрожала от топота копыт, три дня солнышко не видать было за пылевым столбом.
Закручинился Соловей-разбойник ещё больше прежнего. Нет, не простила его любушка, да и простит ли теперь – неведомо.
– Как сёстры? Подобру-поздорову ли?
– Все в здравии. На днях к Пельке сваты приходили, да я их отправил восвояси: ни отца, ни матери дома нет. Так ревёт теперь белугой, дурында.
– Кто такие? Каких родов-земель?
– Дык, с новых земель, что за морем-океаном лежат. Ни роду, ни племени здешним свахам неизвестного, – пожал сажеными плечами в блюде старший сын Чудушка. – Ты-то там как, батюшка? Может, надо чего? Так я примчу – привезу.
– Всего в достатке, – махнул рукой Соловей. – Не утруждайся. Стариной тряхнул, буйную молодость вспомнил. Всего вдосталь – не пропаду, – потеребил бороду, почесал в затылке. – Ты вот что, пошли соколиков тайно за матушкой присмотреть: не обидел бы кто. Всё мне спокойней будет. Пусть поохотится, дурь-то выкинет. Глядишь, вернётся подобрей, так и сообщи мне сразу. А я уж с дарами-подарками на поклон приду, мириться-каяться.
– Добро, батюшка, – кивнул Соловеич.
– Ну бывай, на днях позвоню.
Соловей-разбойник снял яблочко – донышко помутнело, картинка пропала. Укутав тарелку в кожу, поднялся он с места насиженного и понёс блюдо обратно в пещеру. Там его надёжней держать: не одну волшебную посудину для связи разбил легендарный злодей. Теперь опасался характера своего бешеного, прятал от себя подальше. А если кто связаться с ним захочет, так кольцо-связка алым на пальце запульсирует и лик покажет в крупном камне. Захочет Одихмантьевич – ответит, не захочет – так и не пошевелится. Привалив камень обратно, Соловей набрал в туес живой воды, вернул на места поваленные деревья и полез в гнездо.
Вечерело. Солнце цепляло верхушки деревьев, воздух наполнился ароматом ночных трав и цветов. На границе Вечного леса засветились светляки, несущие вахту. Очередная лиса тихо скользнула в кусты, заняв наблюдательный пост. Соловей-разбойник развалился в гнезде, закрыл глаза и щёлкнул пальцами. Закачалось лежбище на цепях, натянутых между семи дубов, убаюкивая грозного разбойника. Засопел он вскоре плавно, а потом и похрапывать начал тихонечко. Маковки деревьев лишь слегка склонялись к земле, как при ветре сильном.
И снилась ему Горынья Змеевна. Потчевала Соловушку любимая жена лакомствами заморскими, пирогами с грибами, ягодами мочёными, сидела напротив муженька за столом, подперев щёчки свои маковые ладошками белыми, и влюблённо, как в юности, поглядывала из-под чёлки ветреной на бывшего разбойничка. Заулыбался во сне злодей, повернулся на другой бок, подложил обе руки под щёки и захрапел пуще прежнего.
Светляков сдуло в тот же миг, а продуманный лис-разведчик, привязавший себя к веткам дерева, подлетал и опускался над землёй, словно шар воздушный фигуристый. Незаметной тенью скользнул от пещеры ужонок и помчал на доклад к фее Амбрелле, королеве Вечного леса, во владеньях которой засел лиходей.
Глава 3. Цвет настроенья – в стельку
Его величество Ждан Первый Беспардонович – в народе именуемый не иначе как «Наш Ждуняша» из-за долгой холостяцкой жизни – приканчивал вторую бутылку горячительной гномьей смеси под названием «Северное сияние одинокого ерша». Напиток был убойным, а рецепт – секретным. Гномы хранили его втайне и передавали из поколения в поколение исключительно младшим сыновьям в устной форме из-за боязни промышленного шпионажа.
Многие алхимики разных царств-государств пытались разгадать секрет «Сияния ерша», но, увы, тайный ингредиент не открывался никому. А именно благодаря ему алкоголь сыскал себе народную славу и признательность: упиться им можно было до состояния ползающих фей, воющих голосами анчуток гимн всех алкоголиков «Цвет настроенья – в стельку», или до полной потери головы. Или голов, как случилось однажды у Горыныча после рождения первой и единственной дочери. Знатно тогда змей надрался. Да так, что с утра в зеркале две головы не заметил и носился по горе своей змеиной двое суток, сокрушаясь и причитая, пока хмель не выветрился, а пропажа, протрезвев, не выползла из-под крыльев.
«Северного ёршика» любили за то, что в го́ре он помогал забыться до полного беспамятства, в радости – развернуться душой и телом на весь солнцеворот. Но наутро голова от него не болела, ихтиандры не страдали, а на сердце становилось легко и спокойно.
Так что, зная об этом чудесном свойстве гномьего свадебного подарка, Ждан Первый, допивая вторую бутыль, неожиданно вспомнил популярную песню известного рок-кота Баюна и запел во всё королевское горло:
Со двора донёсся истеричный лай на псарне, перепуганные голуби рванули прочь с карнизов королевского дворца, кошки скатились кубарем с крыш. И лишь главный дворцовый домовой Бабай Кузьмич, прозванный слугами Аспидом за вредный характер, тяжело вздохнул, почесал бороду, сполз с кресла и почапал в королевскую опочивальню спасать положение. По дороге хранитель дворца поставил на маленький подносик рюмочку с напёрсток, плеснув в неё ровно сорок капель гномьего «ёршика», а на блюдечко, скривившись, положил ломтик фрукта заморского, редкого – лимона.
Дождавшись, когда его величество Ждан Первый Беспардонович в предпоследний раз затянет строчку «Дорога – мой дом, и для любви это не место-о-о-о», Бабай Кузьмич тихонько отворил дверцу в кабинет и уверенно просочился к месту королевской трагедии. Ловко подскочил к столу, поставил на него поднос, аккуратно изъял у царя-батюшки из рук пустую бутылку и, дождавшись, когда стихнет последний аккорд ждановского несчастья путём протяжного «о-о-о-о», под самый царский нос подсунул рюмашку.
Ждан сфокусировал рассредоточенный взгляд, прищурил правый глаз, уверенным движением цапнул сорококапельный напёрсток и опрокинул в себя. И тут же рухнул как подкошенный в заботливые объятья старого верного домового. Причитая и покачивая седой головой, Бабай Кузьмич поднял неразумного воспитанника и перенёс на диванчик, укрыл тёплым пушистым пледом, подложил подушку под голову и под царские ножки и стал, не торопясь, прибираться в кабинете, продолжая ворчать про себя о «непутёвом дитятке», которого «бабы до кикимор доведут».