Снежана Чехович – Сердце зимы (страница 4)

Ленивым бездельем денег не заработать.

Палеонтология была жизнью Винус, её страстью. У мамы тоже была страсть, которая закончилась неудачей и принесла ей несчастье. А что до отца… Последние годы он просто делал то, что у него хорошо получалось, но не горел своими идеями, не болел за них душой. Будто потерял вдохновение. Может, поэтому он теперь пребывал в болезненной прострации, выпадая из реальности и окунаясь в глубины депрессии. Я много думала об этом, пытаясь понять, куда мне стоит двигаться дальше и что делать после окончания школы, прокручивала в голове разговоры с отцом о его творческом пути, вспоминала, как начинали сиять глаза матери, когда она заговаривала о начале своей былой карьеры, и как потухали, когда речь заходила о нынешней работе – хорошей и высоко оплачиваемой, но не снискавшей в ней особого отклика, – но так ни к чему и не пришла. Пока одни сверстники зажигали на тусовках, а другие занимались учёбой и хобби, я просто ничего не делала. Гуляла, сидела дома, бесцельно ходила по вечеринкам, не приносящим мне особой радости. Головокружительный досуг. И, в общем-то, меня всё устраивало, однако это не могло длиться вечно.

Отец с мамой ушли наверх. Винус выключила свет на кухонной половине, оставив лишь подсветку вытяжки над плитой, достала из навесного шкафчика большой пузатый бокал и открыла бутылку вина. Я наблюдала за ней из кресла.

Налив вино, Винус пальцем поманила меня к себе.

– В сентябре я уеду по работе, – проговорила она, подхватывая бокал и принюхиваясь к его содержимому. – Присмотришь за моими моллинезиями? Это во-он те снежные крошки. – Она указала пальцем на аквариум. – Ничего сложного, они неприхотливы. Да и жить вы будете недалеко, можно пешком дойти. Машину, уж извини, не оставлю, а то мне влетит от твоей матери. Вот если получишь права…

– Присмотрю, – ответила я. – У меня есть велосипед, придёт вместе с вещами.

– Хорошо. Води друзей, берите всё, что нужно: постельное бельё, шмотки и прочее. И ещё, – Винус полезла в карман халата и извлекла небольшой мешочек из органзы, – у меня для тебя подарок.

Распустив развязки, я вытряхнула себе на ладонь браслет из бледно-малиновой каменной крошки. Внутри, как вспыхнувший в сухостое огонь, взвился восторг.

– Это родохрозит. Давай-ка руку.

Винус надела браслет мне на запястье и застегнула. «Как пёрышки фламинго», – подумала я и поддёрнула рукав толстовки, чтобы лучше рассмотреть подарок. Разномастные бусины приятно холодили кожу.

– Роза инков, – сказала Винус, глотнув вина. – Из Колорадо.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я. Украшения, подаренные Винус, я хранила в большой деревянной шкатулке: браслеты, серьги, ожерелья, несколько колец, – всё из разных камней. Мне доставляло удовольствие перебирать их и мерить, но вне дома я ничего не носила. Бусы из горного хрусталя или яшмовый браслет смотрелись бы странно и нелепо в сочетании с худи или толстовками, из которых я не вылезала.

Винус вооружилась бутылкой и ушла, напевая себе под нос песню Рианны и вихляя под неё бёдрами. Облокотившись о стойку, я вслушивалась в её удаляющееся пение и шлёпанье босых ног по скрипучим ступеням. Вскоре раздался негромкий хлопок дверью, и в доме воцарилось безмолвие.

Не снимая браслета, я взялась за мытьё посуды. Телефон пару раз завибрировал, но сообщения от нью-йоркских приятелей я проигнорировала. Какая им разница, нормально ли я добралась, хорошая ли в Эш-Гроуве погода, классный ли у Винус дом? Мы всё равно больше никогда не увидимся, а значит, и не было смысла тратить время друг друга из банальной вежливости.

Маму мой пофигизм раздражал (хотя что её не раздражало?). Сама она тоже не была болтушкой, но легко поддерживала разговоры на любые, даже неинтересные ей темы и умела перетянуть внимание на себя. Она запоминала случайно оброненную информацию и при разговоре непременно интересовалась не абстрактными делами собеседника, а здоровьем его детей, о которых он говорил в прошлый раз, или тем важным проектом на работе, о проблемах с которым человек вскользь упомянул месяц назад.

Лучше бы она так запоминала то, что касалось меня. Спроси я её прямо сейчас о моём любимом фильме, и она не сможет ответить.

Отец был куда более рассеянным: не запоминал важных дат, не знал, как зовут родителей и супругов близких друзей. Но ему всегда делали скидку: он же творческий и компанейский человек, что с него взять, невозможно помнить абсолютно всё. Мне вот таких поблажек не давали, и я давно привыкла к постоянным обидам от людей, которые почему-то думали, что я обязана запомнить кличку их любимой собаки или своевременно поздравить с днём рождения.

Перемыв посуду, я разложила диван и застелила его. Свет я погасила, и аквариум остался сиять большим прямоугольником. В поисках майки и шорт для сна пришлось перерыть всю сумку; переодевшись, я забралась под покрывало и уставилась в потолок. Мне не нравилось засыпать сразу. Быстрое погружение в дрёму напоминает падение в бездну небытия, летаргию, выбраться из которой можно только с помощью святого будильника. Абсолютная чернота, и ничего больше – сны-то мне никогда не снились.

5. Со дня нашего прибытия в Эш-Гроув и вплоть до начала учебного года шли дожди, однако даже две недели промозглого холода и сырости не были способны удержать маму – робота с вечным аккумулятором – в четырёх стенах. В семь утра – пробежка, затем завтрак, разумеется, на кухне, работа, снова на кухне, вечерняя пробежка, и так до позднего вечера.

Обстановка в доме была неоднозначная. От энергичности мамы воздух буквально искрился, но от бесцветного уныния отца он сгущался, становился неприятно-вязким. Я не находила себе места в этой биполярной атмосфере. Всё чаще я оставалась ночевать на чердаке: забивалась в свой угол под слуховым окном, заворачивалась в тёплый плед, слушала, как скрипят старые балки, как ветер шумит по ту сторону стен, как деревья скребут ветвями по крыше, и ни о чём не думала. Здесь царила моя собственная промежуточная атмосфера спокойствия и лености. Царство амёб, в котором я была воплощённой царицей безмятежности.

Днём же, спасаясь от разрушительного столкновения вихревых энергий мамы и Винус, я вооружалась зонтом, натягивала на голову капюшон худи и шла гулять. Дождь барабанил по серому куполу зонта, оседал на волосах мелкими, принесёнными ветром брызгами, расплывался на джинсах крупными пятнами. Я бродила по узким, хитро переплетённым улицам Эш-Гроува, дышала запахами мокрого асфальта и мокрой земли, и чувствовала себя заключённой в хрустальный шар. И внутри этого шара – вакуум. Пространство, из которого выкачаны все мысли и чувства. Да, я слонялась по городу от нечего делать, катастрофически не умея занимать сама себя, и здесь нечем гордиться, но, по крайней мере, я постоянно находилась в движении. Мышцы начинало ломить, если я, поддавшись меланхолии, оставалась дома и продавливала собой диван. Это сущая пытка – когда хочешь просто полежать, растворившись в безмолвии, и не можешь, потому что некая неуловимая сила тянет тебя вперёд, заставляет переставлять ноги, считая шаги и подчиняя их ритму играющего в наушниках фанка.

Унылый август плавно перетёк в сентябрь. Начало занятий ознаменовалось штилем, пустым синим небом и по-летнему палящим солнцем.

Первым, что я выучила в новой школе, был путь в обход школьного здания – за старый, заброшенный спортзал, который собирались перестраивать, да так и не собрались. Туда бегали покурить. Всюду валялись окурки, смятые жестяные банки из-под газировки, а в зарослях лопухов можно было наткнуться даже на использованные тампоны. Кирпичную стену украшали уродливые кривые граффити. Я торчала там на переменах, составляя компанию другим парням и девчонкам. Когда мы толпились кучкой у стены, дым серой паутинкой витал у нас над головами.

Не могу сказать, что меня легко приняли. Ко мне присматривались, как к бешеной собаке, которая пока не проявляет признаков агрессии, но в любой момент может кинуться, однако моя непосредственность, о которой я знала и которой пользовалась, располагала к себе людей. Впрочем, «пользовалась» – слишком громкое слово. Я откровенно ленилась сколько-нибудь стараться для того, чтобы произвести впечатление, поэтому то, что люди тянулись ко мне сами, играло мне на руку. Я не была изгоем в своей старой школе, не стала и в этой.

– Ни в коем случае не кури в туалете, – наставляла меня Марго. – Даже если на улице очень холодно и мерзко. И в раздевалке тоже, их постоянно проверяют.

– Всё равно кругом датчики дыма, – равнодушно отозвалась я.

– И что? – ответила Марго. – В прошлом году один умник пытался покурить, высунувшись в окно. Так его застукали, он с перепугу упал с подоконника, на котором стоял, и сломал себе руку.

Она куталась в красный кардиган, который надевала по средам. Это была нервная девушка в очках с ярко-красной оправой – староста, чей отец занимал в школе директорское кресло, а мать работала при нём психологом. Марго считала, что обязана быть идеальной дочерью и образцовой ученицей, но ей так отчаянно не хотелось этого, что она, как репей, цеплялась за любого, кто позволял себе нарушать правила. Нет, я вовсе не тонкий чтец человеческих душ, просто всё это у неё на лбу было написано во-от такими буквами: ХОЧУ ДРУЖИТЬ ХОЧУ ДЕЛАТЬ ГЛУПОСТИ НЕ ХОЧУ ИДТИ ДОМОЙ. Она никогда ни на кого не стучала, хотя отец, по словам самой Марго, ждал от неё этого. Но ей быть стукачкой незачем – такую к себе в компанию никто не возьмёт. Стукачке не будут рады на вечеринках, а разговоры за старым спортзалом станут стихать, едва она появится поблизости.