Скотт Туроу – Законы отцов наших (страница 59)

В управлении шерифа есть раздевалки и душевые кабинки. Все просто и примитивно: проржавевшие шкафчики, бетонные полы, застоявшийся запах дезинфицирующих средств. Судьи, которые имеют сюда свободный доступ, иронически называют это место «клубом». Здесь я храню свою спортивную одежду для бега. Как бывший раковый пациент, который прочитал все, что только есть на свете о дополнительных путях к выздоровлению, я как минимум дважды в неделю отказываюсь от ленча. И в старом, вытянувшемся свитере с обрезанными по локоть рукавами и лосинах из спандекса — прочной, бросающей вызов времени чудо-ткани девяностых — выхожу из здания суда и минут сорок бегаю трусцой по бульвару. В судейском подъезде обычно дежурит Розарио, коротышка в синей форме помощника шерифа, который взял за правило провожать меня фразой:

— Покажите им, на что вы способны, судья. — Когда я возвращаюсь, он распахивает передо мной дверь и говорит: — Добро пожаловать на остров Фантазий.

Мне всегда кажется, что он подшучивает над своеобразной, отчасти жуткой атмосферой, наполняющей Дворец правосудия, где мы всегда близко сталкиваемся с людьми, с которыми в иных обстоятельствах предпочли бы не встречаться и во избежание каких бы то ни было контактов, перешли бы на другую сторону улицы. Я имею в виду парней, которые разговаривают слишком громко и расхаживают, посматривая исподлобья, а в их глазах тлеют огоньки звериной ненависти ко всему роду человеческому. От них всегда исходит враждебность, они окружены ею, как темным нимбом. В федеральном здании было полно всяких клерков и судебных приставов, которые напускали на себя непомерно важный, чванливый вид, как бы говоря: «Мы олицетворяем собой грозную силу, карающую десницу федеральной власти». Зато в суде округа Киндл среди адвокатов, прокуроров, помощников шерифа и клерков царит атмосфера добродушия и предупредительности, потому что мы ощущаем необходимость постоянно доказывать себе, что имеем право называть себя приличными людьми.

Обычно я бегаю с включенным плейером. Вот и сейчас в моих наушниках звучит музыка Малера, и гулко бьется сердце, когда я бегу по тротуару, лавируя между присяжными, адвокатами, следователями и семьями, идущими на ленч. Пара юристов, имена которых я не могу вспомнить или же вообще не знаю, когда я проношусь мимо, машут мне: «Привет, ваша честь».

Сегодня стоит сравнительно хорошая погода. Солнце тускнеет, зловещие зимние облака, тяжелые, как стеганое одеяло, надвигаются из дальних уголков неба и на короткое время омрачают день с внезапностью примитивного ругательства. Однако иногда появляются просветы, в которые врываются солнечные лучи. Температура вполне сносная, около сорока по Фаренгейту. Скоро матушка природа покажет свой характер злой ведьмы. Зима на Среднем Западе. Когда бы она ни нагрянула, ты к ней вечно не готов. Неподалеку от выхода слышу, как кто-то произносит мое имя.

— Сонни, — доносит до меня порыв злого ветра.

Сдвинув на шею наушники, я поворачиваю голову, ожидая увидеть коллегу, однако передо мной вырастает фигура Сета, который пытается догнать меня.

— О, ради Бога, — бормочу я, запыхавшись.

Да, конечно, дело во мне. Это я начала все вчера, я первой сделала шаг навстречу, однако мне совсем не хочется чувствовать себя школьницей, назначающей свидания. На Сете все та же синяя спортивная куртка и потертые туфли, в которых он каждый день является на процесс. Его лицо растянулось в неуверенной, почти заискивающей улыбке. Ветер треплет бесцветные кончики волос над ушами.

— А я уж боялся, что упустил тебя. Твой секретарь… Марианна сказала, что ты должна выйти отсюда.

Мариэтта?

— Ах так? — свирепею я.

Медленная смерть. Китайские пытки. Я ее точно убью, когда вернусь. Я стою там, приплясывая, и отвечаю ему в изысканнейшей, официальной манере, словно сижу за столом у себя в кабинете:

— Чем могу служить, Сет?

Слегка отпрянув назад, он недоуменно смотрит на меня своими влажными глазами. В последние дни у него почему-то всегда немного растерянный вид. Он опешил и, наверное, обиделся.

— Я задерживаю тебя, — произносит он наконец. — Тогда вперед. Я побегу с тобой.

Он отбегает на несколько шагов и жестами приглашает меня присоединиться к нему. В уличных туфлях и блейзере Сет бежит впереди меня так уверенно, словно для него это привычное дело.

— Я не буду тебя долго беспокоить. Одна секунда, и все. Я просто хотел, чтобы ты знала. Вчера ты задала мне вопрос насчет Хоби и Дубински. И я думал об этом всю ночь и понял. Мне кажется, я знаю, почему ты спросила.

— Забудь об этом, Сет. — Я догадываюсь, в чем дело. Он встречался с Хоби за обедом, и они подготовили ответную реакцию. Сет здесь играет роль управляемой ракеты. Вот почему я дала себе клятву не иметь с ним никаких дел. — Не будем обсуждать это заново.

— Нет, я хочу, чтобы ты поняла. Я не знаю, что задумал Хоби. Я люблю его как друга, но поверь мне, Хоби Таттл может быть очень опасен. В нем достаточно коварства. Однако, что бы он там ни заварил, я в этом не участвую. Ему помогает Стью, а я тут ни при чем. Хоби и Нил со мной даже не разговаривают. Вот так. Вот что я хотел сказать.

— Этого достаточно, — говорю я.

Еще одно предложение, еще одно слово, и мне придется сделать что-нибудь. Например, остановиться и закричать, позвать на помощь полицию. Однако Сет больше ничего не говорит, и мы бежим дальше в молчании, тяжело топая ногами по тротуару. Мы уже добежали до Гомер-парка, который славится отличной беговой дорожкой. В прежние времена парковый район пользовался печальной известностью лакомого кусочка, где все должности раздавались за взятки или в награду за услуги и беззастенчиво разворовывались ассигнования на общественные проекты путем заключения контрактов с подставными фирмами. Это был рай для таких бандитствующих политиканов, как Тутс Нуччо, который иногда приносил на заседания городского совета автомат в футляре для кларнета. Теперь городская казна пустеет, и соответственно в запустение приходят и парки. Исчезли программы, которые были ярким пятном в моей детской жизни: кружки, где нас учили делать что-то своими руками, и летние лагеря. Не выделяется средств даже на поддержание парков в минимально приличном состоянии. В этом парке по какой-то необъяснимой причине со всех деревьев спилили макушки. Они стоят вдоль гудронированной дорожки, похожие на инвалидов с ампутированными конечностями. Давно сняты фонари, и вечерами жизнь тут замирает. Однако в дневное время при естественном освещении здесь вполне безопасно. Молодые мамы, преимущественно латиноамериканского происхождения, в пальто и кашемировых куртках, катают коляски с закутанными в одеяла младенцами. По парку деловито спешат пешеходы, которым нужно пересесть на другой автобус, чтобы попасть в центр города.

Сет по-прежнему бежит рядом со мной, и ему не составляет никакого труда поддерживать заданный мной темп. Я же тем временем предаюсь размышлениям. «Хоби Таттл может быть опасен. Что бы он там ни заварил…» Трудно представить Сета в роли эмиссара Хоби, да еще передающего подобную информацию. Я даже едва не поддаюсь соблазну спросить у него, что же, по его мнению, замышляет Хоби, однако голос здравого смысла вмешивается вовремя. Общаясь с Сетом, нужно держать себя в руках и соблюдать дистанцию.

— Черт побери, да здесь так холодно, что уши могут отвалиться. — Он пытается шуткой разрядить неловкую тишину и проводит рукой по лысеющей голове. — Никакой естественной защиты, — произносит он.

— Сет, я что, должна выразить сожаление по поводу того, что ты лысый?

— Ну, еще не совсем лысый, — говорит он. — Я лысею. И ничего с этим не поделаешь.

— Позволь мне быть с тобой откровенной на этот счет, Сет. После сорока женщине приходится беспокоиться обо всем. Сверху донизу. У нее обвисает грудь. Наступает менопауза. Становятся мягкими кости. Если она рожала, и не один раз, то ее зад вряд ли влезет в те джинсы, которые она носила двадцать лет назад. Сюда следует добавить еще слабый мочевой пузырь, но это не обязательно. Вообще-то я рада, что женщинам есть о чем беспокоиться. Но самое главное — я не думаю, что все так уж мрачно. На этом фоне мужчина выглядит просто зрелым, что, по правде говоря, у большинства представителей твоего пола является редким качеством. Поэтому я не испытываю к тебе жалости, Сет.

— О Боже, да ты так накалилась, что от тебя прикуривать можно, — говорит он. — Что с тобой?

— И ты еще спрашиваешь? Ты преследуешь меня на улице, не даешь мне покоя в тот единственный час, когда я могу быть свободна от всего. И потом, всякий раз, когда я разговариваю с тобой, ты постоянно плачешься на судьбу. Как будто мне больше нечего делать, кроме как утешать тебя, в то время как я должна исполнять свои обязанности, за что мне платят зарплату. Впрочем, я уже объясняла.

Странное дело, Сет не приводит никаких оправданий, которые я ожидала услышать.

— Ты права, — говорит он и опускает глаза.

Внезапно до меня доходит, и я чувствую за собой вину, что пыталась спровоцировать между нами ссору и тем самым избавиться от его присутствия. По лицу Сета видно, что его мучают какие-то глубокие переживания.

— У меня умер сын, — говорит он. — Ты спрашивала, что в моей жизни было драматичного. Это и есть моя личная драма.