Скотт Туроу – Законы отцов наших (страница 19)
Кроме того, оказалось, что такие понятия, как мать-одиночка и женщина, назначающая свидания, абсолютно несовместимы. Предположим, я захотела встретиться с мужчиной: как мне найти для этого время? Вечера и уик-энды я провожу с Никки. Больше я ей уделить не могу. Несколько не совсем удачных попыток отмечены печатью вины перед дочерью и не принесли мне особой радости и удовольствия. Жизнь без секса, на самом деле не так ужасна, как я себе представляла. Меня начинают посещать старомодные мысли — что половое воздержание женщинам дается легче, чем мужчинам. И все же бывают минуты, особенно в автобусе, когда я нередко нахожусь рядом с незнакомыми мужчинами, касаясь их своим телом, когда во мне возникает настолько сильное желание, что его можно сравнить со звучанием чистой и легкой музыкальной ноты.
— Давайте-ка лучше поговорим о завтрашнем дне, Мариэтта. Что там у нас с вызовами?
Она смотрит на монитор. Если мы начнем пораньше, скажем, в девять часов, у нас будет пара часов на заслушивание свидетельских показаний, прежде чем мне придется уйти для разбора различных текущих дел. Ходатайства об освобождении под залог и другие срочные вопросы я рассматриваю каждый день. А всякая мелочь, рутина — назначения наказаний, предъявления обвинения, заявления о признании вины без рассмотрения в суде, — все это планируется на вторник, на утро или на после обеда, так, чтобы в другие дни процессы могли идти, не тормозясь постоянными перерывами.
— Похоже, Мольто собирается запросить санкцию на содержание под стражей, — добавляет она, — той девчонки, которая должна была подбросить наркотики.
— Томми неплохо выступил для начала, — говорю я ей.
Мариэтта корчит недовольную мину.
— Томми не в вашем стиле?
— Он из тех парней, которые спотыкаются о собственные ноги. Как сегодня утром. Какую пользу ему это принесло?
Вне сомнения, она имеет в виду утечку в «Трибюн». Не просто низкий прием, но еще и глупый, поскольку легко он у меня не отделается. Очевидно, Мариэтта ни на секунду не поверила, что Томми не давал Дубински никакой информации.
— Кроме того… — продолжает она и тут же умолкает, посчитав преждевременным сообщать мне то, что собиралась сказать.
Мариэтта наделена редким профессиональным чутьем и осторожностью, несмотря на то что позволяет себе бесцеремонно вмешиваться в мою личную жизнь. Она никогда не высказывает мнение по делам, находящимся в стадии рассмотрения. Я прошу ее продолжать, однако даже тогда Мариэтта старается тщательно выбирать слова.
— Судья, он говорит, что этот парень пытался убить своего отца. Но разве не отец внес за Нила залог? Разве это не значится в судебном деле? Да, залоги вносят часто, однако разве был какой-то случай, когда отец заложил свой дом, чтобы собрать необходимую сумму? Вы можете вспомнить?
— Нет, такого на моей памяти пока не было.
— Какой смысл во всем этом, судья? — спрашивает Мариэтта. — Сын пытался убить его, а отец платит деньги, чтобы вызволить сына? Да люди в такой ситуации десять раз подумают! Парень убил свою мать, а отец выкупил его под залог в течение двадцати четырех часов. С какой стати?
Он думает, что Нил невиновен. Таков логический ответ, предполагаю я, однако оставляю эту мысль при себе и уклончиво отвечаю, что, возможно, мы услышим об этом от защиты.
— А что вы думаете о Хоби? — интересуюсь я. — Ловкий тип, не так ли?
— О, этому выжиге палец в рот не клади. Парень ушлый, сразу видно. Интересно получается, судья. Вы и с ним знакомы?
— Да, и с ним. — Я покачиваю головой, как бы удивляясь сама себе.
— Богатый парень, не так ли? — спрашивает Мариэтта.
— Хоби? Был богаче меня. — Богатство в понимании американцев — это когда у кого-то больше денег, чем у вас. — Его отец владел аптекой «Гарнис» на Университетском бульваре, которая до сих пор остается знаменитым местом встреч. Там стоит газетный киоск, где можно купить почти любое издание, а в наши дни добавился экспресс-бар.
— Сразу видно, — кивает Мариэтта, — сразу видно, черт возьми. Ноги даже не касаются земли. Расхаживает по залу суда как хозяин. «Как поживаешь, девочка?» — как будто ему действительно есть дело до того, как я поживаю. Думает, никто не замечает, как он балдеет, когда встает в суде и говорит, как белый.
А я думаю то же, что и всегда: «О Боже, если эти двое сцепятся, их не растащишь!»
— И его вы тоже много лет не видели, судья?
— Нет, вы же знаете, как устроен мир, Мариэтта. Как только расстаешься с парнем, постепенно перестаешь видеть и его друзей.
Секундная пауза.
— А почему именно вы с ним расстались, судья? Он дурно с вами поступил? Значит, что-то такое было, если вы не разговаривали с ним целых двадцать пять лет. — Ее взгляд с деланной озабоченностью устремляется на мерцающий экран в надежде, что я не замечу, как мы снова затронули любимую тему Мариэтты.
Боясь ее обидеть, я мотаю головой, что можно истолковать в любом смысле, однако от Мариэтты легко не отделаешься.
— А может, все было наоборот?
— Нет, Мариэтта. Вовсе нет. — Так ли? На мгновение меня охватывает страх, и холодеет сердце, пока прошлое не предстает передо мной вновь зримо и отчетливо. — Нет, все дело в том, Мариэтта, что Сет постепенно исчез из виду. А я вступила в Корпус мира. Последнее, что я слышала о нем, что его вроде бы похитили.
— Похитили? — Энни, которая только что вошла в канцелярию, испуганно вздрагивает и делает несколько шагов вперед. Ключи на ее широком черном поясе позвякивают.
— Да, похитили, — произносит Мариэтта и недоверчиво фыркает. — Судья, каждую пятницу вечером мне впаривают истории и похлеще этой.
— Здесь другой случай, Мариэтта. Мне толком ничего не известно.
Я смотрю на них с безнадежным видом, внезапно чувствуя себя беззащитной перед странной дугой, которую описала моя жизнь. Обе женщины, в немалой степени зависящие от моего настроения, внимательно всматриваются в меня.
«Время, — думаю я. — Мой Бог, время». И вслух произношу:
— Мы были молоды.
1969–1970 гг.
Сет
В двадцать три года я оказался в гуще событий, происходивших в сумасшедшее время. Тогда я устроил свое собственное похищение. Вообще-то меня не похищали. Я пошел на обман, схитрил, однако в конечном счете это имело для меня печальные последствия. Один человек поплатился жизнью, а я взял себе другое имя. В последующие годы меня не покидало ощущение, что меня похитили от самого себя.
Шел 1970 год. Движение шестидесятых находилось тогда в наивысшей точке своего подъема. Америка вела войну, связанные с этим беспорядки и волнения достигли апогея. Сражения шли не только во Вьетнаме, но и здесь, дома, где на протестующую молодежь открыто вешали ярлыки врагов нашего образа жизни. Повседневное существование было отравлено атмосферой, которая создавала вокруг меня ауру ренегата.
В апреле 1970 года я получил повестку о призыве на действительную военную службу. Пришлось выбирать между вероятностью получить пулю во вьетнамских джунглях и бегством в Канаду. Каждый вариант казался неприемлемым. Моя оппозиция войне была бескомпромиссной. С другой стороны, я был единственным ребенком в семье, на которого родители возлагали большие надежды, превратившиеся в тяготившие меня обязательства. Даже находясь за 1900 миль от них и моего дома в округе Киндл, я чувствовал, что они где-то рядом, дышат мне в спину.
Мои родители познакомились в Аушвице. У мамы там погиб муж, а у папы — жена и ребенок. Сейчас моему отцу без малого семьдесят. Все еще крепкий душой и телом, он лишь в последнее время начал постепенно сдавать. Зато состояние матери, боязливой и хрупкой женщины, которая раньше только и жила тем, что я был рядом с ней, внушает гораздо больше опасений. Все болезни и страдания матери с детства глубоко отдавались в моем сердце, и я вырос, вынашивая в себе непоколебимую решительность не приносить ей лишних огорчений. Мой отъезд с подружкой в Калифорнию предыдущей осенью вызвал у матери глубокую депрессию. Бегство в Канаду наверняка причинило ей — им обоим — невыносимые муки, и отец никогда не уставал напоминать мне об этом.
Необходимость принятия того или иного решения давила на меня все сильнее, и я, растерявшись, позволил обстоятельствам взять надо мной верх, поплыл по течению. Все пошло наперекосяк. Я серьезно поссорился со своим лучшим другом еще с детской поры, Хоби Таттлом, который учился на первом курсе юридического факультета. Однако наибольшие разочарования, как это всегда бывает, принесла мне любовь. Весной 1969 года я безнадежно влюбился в чудесную девушку, темноволосую и красивую, которую звали Сонни Клонски. Я познакомился с ней в автобусе, когда ехал из округа Киндл в Вашингтон, чтобы принять участие в антивоенном походе, организованном студенческим мобилизационным комитетом. В то время мы оба были на четвертом курсе, и до выпуска оставалось всего ничего. Она училась в городском университете, а я — в Истонском колледже, славящемся именитой профессурой. Смуглое лицо с правильными чертами в обрамлении пышных черных волос, закрывавших плечи, длинные стройные ноги, в меру полный бюст и, что самое важное, полная и серьезная откровенность во всем, что касалось ее лично, — все это ворвалось в мою жизнь как шторм. Сонни свела меня с ума.