Скотт Коутон – Серебряные глаза (страница 21)

В другое время и в другом месте такая чрезмерная забота скорее всего вызвала бы у Чарли только раздражение. Но здесь, в Харрикейне, девушка обрадовалась. «Нам всем нужно держаться вместе, – подумала она. – Так безопаснее». Не то чтобы она боялась, однако смутная тревога оплела ее душу, подобно паутине, а присутствие Джона неизменно действовало на Чарли успокаивающе. Юноша по-прежнему смотрел на нее, ожидая ответа, и девушка ему улыбнулась.

– Если только ты не против заночевать на одном полу с Джейсоном.

Джон широко улыбнулся.

– Если выделите мне подушку, счастью моему не будет предела.

Марла бросила Джону подушку, юноша поймал ее, с наслаждением потянулся и улегся на полу.

Все быстренько легли спать. На Чарли вдруг навалилась страшная усталость; теперь, когда ее рану промыли и перевязали, адреналин уже не бурлил в крови, и девушка почувствовала себя выжатой как лимон, ее слегка затрясло. Чарли даже не стала переодеваться в пижаму, просто рухнула на кровать рядом с Джессикой, а уже в следующую секунду крепко спала.

Проснулась она с рассветом, когда небо едва-едва начинало светлеть, окрашиваясь легкой розовой дымкой. Девушка оглядела комнату. Остальные проснутся только через несколько часов, решила она, однако пытаться заснуть не стала: ею вновь овладела тревога. Она взяла свою обувь, и, переступив через спящих Джейсона и Джона, вышла наружу. Мотель стоял в некотором отдалении от дороги, вокруг него густо росли деревья. Чарли присела на бордюр, чтобы обуться, а сама подумала: сможет ли она побродить по лесу и не заблудиться? В воздухе веяло прохладой, и Чарли почувствовала себя обновленной и полной сил, хотя ночью спала недолго. Рана ныла, рука пульсировала от тупой ноющей боли, но не кровила – повязка осталась чистой. Обычно Чарли легко абстрагировалась от боли, если знала, что худшее позади и опасности нет. Деревья приглашающе качали ветвями, и девушка решила рискнуть: авось не заблудится.

Она уже хотела встать, как вдруг рядом с ней на бордюр присел Джон и сказал:

– Доброе утро.

После ночевки на полу гостиницы одежда юноши измялась, а волосы пребывали в полном беспорядке. Чарли подавила смешок.

– Что? – спросил Джон.

– Сегодня ты похож на себя маленького, – фыркнула девушка.

Юноша оглядел себя и пожал плечами.

– Одежда в человеке не главное. Что это ты так рано поднялась?

– Сама не знаю, не могу заснуть. А ты?

– Через меня кое-кто перешагнул.

Чарли поморщилась.

– Извини, – сказала она и рассмеялась.

– Шучу. Вообще-то я и так не спал.

– Я тут собиралась прогуляться, – призналась девушка, указывая на деревья. – Куда-нибудь в ту сторону. Хочешь со мной?

– Ага, конечно.

Они направились к рощице, и Джон на миг задержался и украдкой одернул рубашку, пытаясь разгладить складки. Чарли сделала вид, что ничего не заметила.

Никакой тропинки они не нашли, поэтому побрели между деревьями наугад, то и дело оборачиваясь, чтобы не потерять из виду парковку. Джон споткнулся о лежащую на земле ветку, и Чарли быстро поддержала его здоровой рукой, не дав упасть.

– Спасибо, – поблагодарил юноша. – За сильное дружеское плечо.

– Ну, ты же вчера меня поймал, так что я оказала ответную услугу. Теперь мы в расчете, – ответила девушка и огляделась. Мотель почти скрылся за деревьями, и Чарли почувствовала себя защищенной, надежно спрятанной. Здесь можно поговорить без посторонних глаз. Она прислонилась спиной к дереву и стала машинально отщипывать кусочки коры.

– Ты знал, что «У Фредди» – не первая пиццерия? – Вопрос вырвался сам собой, Чарли даже удивилась тому, что произнесла это вслух. Джон посмотрел на нее насмешливо, словно сомневаясь, правильно ли расслышал. Чарли не хотелось продолжать, но она заставила себя. – «У Фредди» – это не первая пиццерия моего отца. Сначала была совсем маленькая закусочная, еще до того, как ушла мама.

– Я ничего не знал, – медленно проговорил Джон. – И где она находилась?

– Не знаю. Это просто обрывочное детское воспоминание, понимаешь? Я помню только кое-какие детали обстановки. Помню линолеум на кухонном полу, с узором из черных и белых ромбов, но понятия не имею, где стояла та закусочная, и как она называлась.

– Ага, – кивнул Джон. – Когда я был маленьким, мы как-то раз отправились в парк аттракционов, так вот, все, что мне запомнилось из той поездки, это как я ехал на заднем сиденье машины. Слушай, а они там были? – Он понизил голос, почти неосознанно перейдя на шепот.

Чарли кивнула.

– Ага. Думаю, там были медведь и кролик. Порой эти воспоминания путаются, они вообще какие-то странные, – сказала она. Ей казалось очень важным донести до Джона всю необычность этой истории. – Словно видишь сон, очень похожий на явь, а утром не можешь понять, случилось это на самом деле или нет. Просто в памяти остаются случайно выхваченные кусочки впечатлений. Как будто… – Чарли умолкла. У нее не получалось подобрать правильные слова. Она пыталась поднять со дна памяти воспоминания, относившиеся ко времени, когда она еще не умела говорить. В самом раннем детстве она еще не знала слова, которыми можно описать окружающую действительность, поэтому теперь любое ее объяснение выглядело неправильным.

Девушка посмотрела на Джона: тот терпеливо ждал продолжения рассказа. Чарли хотелось поведать ему историю своей жизни, которой она еще ни с кем не делилась. Это была даже не история в полном смысле этого слова, а нечто, не дающее ей покоя, ощущение, притаившееся в уголке ее сознания и периодически привлекающее внимание. Девушка не была до конца уверена в существовании этих смутных воспоминаний, поэтому никому о них не рассказывала до сего момента. Она заговорила об этом с Джоном потому что отчаянно хотела с кем-то поделиться, а юноша внушал ей доверие; Чарли не сомневалась, что он выслушает ее и поверит в ее рассказ. Кроме того, он с самого детства очень хорошо к ней относился и вчера поймал ее, когда она упала со сцены, а потом пришел сюда ночевать и охранял ее покой ночью. Вдобавок, мелькнула у Чарли прагматичная и немного жестокая мысль, Джон не является частью ее настоящей жизни. Поэтому ему можно рассказать о чем угодно, а когда она вернется домой, то с легким сердцем об этом забудет. Чарли вдруг захотелось дотронуться до юноши, убедиться, что он настоящий, что все это не очередной сон. Она протянула Джону руку, и тот пожал ее, глядя на девушку удивленно, но радостно. После чего замер, словно боялся спугнуть момент, если подойдет хоть на шаг ближе. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, потом Чарли высвободила руку и продолжила рассказ, пытаясь как можно точнее передать свои детские воспоминания, часть которых она осознала, только повзрослев.

Давным-давно у ее отца была другая закусочная, очень простая и маленькая, с клетчатыми скатертями на столах и кухней, которую было видно из обеденного зала. Они все жили там: отец, мать и мы. В самом раннем детстве Чарли никогда не оставалась одна, рядом всегда находился маленький мальчик; они были так тесно связаны, что в ее нынешних воспоминаниях он словно являлся частью ее самой, маленькой Чарли. Они постоянно были вместе, и Чарли привыкла говорить «мы» раньше, чем выучила слово «я».

Они вместе играли на полу в кухне, иногда прятались под деревянным столом и там рисовали цветными карандашами. Чарли помнила шарканье ног и тени проходящих мимо посетителей. Лопасти медленно вращающегося вентилятора разрезали падавший на пол свет на отдельные полосы. Чарли помнила запах затушенных в пепельнице сигарет и веселый смех взрослых, увлеченно слушавших какую-то веселую историю.

Очень часто она слышала доносившийся из дальнего угла смех отца, беседующего с посетителями. Чарли представила, как папа беззаботно смеется, и в груди у нее заныло, потому что его глаза сияли весельем, улыбка была непринужденной, а еще потому, что папа хотел, чтобы они все были частью той закусочной, и охотно позволял им помогать. Потому что он не боялся разрешать своим детям всюду совать свой нос и исследовать все вокруг. В то время папа еще не страдал от горя, а потому разительно отличался от того образа отца, который запечатлелся в ее памяти впоследствии.

Рассказывая, Чарли смотрела себе под ноги, на землю, камни и сухие растоптанные листья, а ее рука машинально обламывала кусочки коры со ствола дерева. «Интересно, дереву от этого не больно?» – подумала девушка. Усилием воли она заставила себя убрать руки от дерева и сцепила их перед собой.

Закусочная работала допоздна, поэтому, едва научившись ходить, Чарли и тот маленький мальчик вовсю ползали по кладовой, полной одеял и мягких игрушек, да так там и засыпали. Она помнила, как клала голову на мешок, точно на подушку – там были такие большие сумки, что она легко могла бы залезть в любую из них. Они прижимались друг к другу и шепотом говорили всякую ерунду, понятную лишь им двоим, и под этот тихий лепет Чарли засыпала, краем уха слыша позвякивание посуды на кухне закусочной, приглушенные голоса взрослых, а также звуки, издаваемые танцующими медведем и кроликом.

Они обожали тех зверей: покрытые желтовато-коричневым мехом медведь и кролик бродили по закусочной, танцевали и пели для посетителей, а иногда только для Чарли и того маленького мальчика. Иногда животные двигались медленно, механически, а порой – плавно, совсем по-человечески; мальчику больше нравилось, когда его любимцы вели себя как люди, а Чарли – наоборот. Их неестественные движения, безжизненные глаза и периодические «притормаживания» завораживали девочку. Звери вели себя как живые, будучи неживыми. Узкая, но бездонная пропасть между двумя этими вещами, между живым и неживым очаровывала ее, хотя Чарли ни за что не сумела бы объяснить почему.