Скотт Коутон – Хватайка (страница 16)

Едва сдержав крик, Грег отшатнулся от двери и упал на кафельный пол, не в силах осознать увиденного.

У порога лежало что-то завёрнутое в простыню. Он смотрел и смотрел; когда-то бежевая простыня постепенно становилась тёмно-красной; в тусклом свете ванной поблёскивало что-то влажное.

Кто под простынёй? Или что? Грег не мог заставить себя двинуться, чтобы узнать об этом.

Хотя Грегу и смотреть не нужно было. Он уже всё знал.

Завибрировал телефон на тумбочке. Грег не смог сдержаться – он взял его и посмотрел на экран.

Хватайка прислал сообщение:

Увидимся.

Одинокий Фредди

«Плохо», как всегда утверждал Алек, – очень субъективное слово. Оно уже по определению требовало соответствия чьим-то чужим стандартам. У этого слова лишь одно предназначение: осуждать. Алека же осуждали всю жизнь.

Его первое воспоминание – просто ужасное. Он ходил в детский сад и был крупнее других детишек в группе. Уже тогда поняв, что это даёт заметное преимущество, он с удивительной лёгкостью вставал первым в любой очереди. Другие дети с радостью играли в игры, которые он выбирал, а искать места за обеденным столом не приходилось никогда. Лишь когда в тот самый первый памятный день воспитательница отвела его в сторонку, Алеку дали понять, что он «плохой».

– Ты забияка, – сказала ему воспитательница.

Он подумал, что это хорошее слово, и улыбнулся, услышав его. Вместо того чтобы похлопать его по плечу, как делала мама, когда он съедал весь обед, воспитательница в ужасе отшатнулась от него. Собственно, именно это выражение лица воспитательницы Алеку запомнилось больше всего. Даже сильнее, чем синие пластиковые стулья, к которым летом всегда липли ноги. Лучше, чем запах свежей коробки с ещё не заточенными карандашами. Лучше, чем консервированные персики, которые подавали на обед, – они так приятно скользили по языку вместе с липким сиропом, оставляя металлическое послевкусие.

Алек даже не помнил, как звали ту воспитательницу. Он помнил лишь выражение ужаса из-за того, что он не понимает, что «плохой».

Когда Алек подрос, он понял, что «плохой» – это сравнительная характеристика. И это по большей части Алека устраивало.

Пока не родилась Хейзел.

Хейзел, названная в честь любимой бабушки, с которой Алек никогда не встречался. Хейзел, светлые локоны которой заплетали в тугие косички. Хейзел, которая спала всю ночь, вообще не поднимая шума.

Алека не называли ни в чью честь. Это был компромисс между Александром, как хотела назвать его мама, и Эриком, за что выступал папа. Кудри Алека были растрёпанными, их удавалось хоть как-то укротить лишь водой из-под крана и деревянной щёткой. Ночи Алека часто прерывались кошмарами и периодами шумного бодрствования.

В первые пять лет жизни Алек находился почти в постоянном поиске стен, которые отделяют хорошее от плохого. После рождения Хейзел Алек перепрыгнул через стену и приземлился в неизведанных землях. В этом новом пространстве его найти было уже не так просто. Иногда он был «плохим», да, но по большей части он ничем не был ограничен. Он оставался незамеченным. В этом пространстве не существовало ни «хорошего», ни «плохого». Если никто не показывал ему границ – если никто за ним не смотрел, – то о поведении, по сути, можно было просто не заботиться.

– Может быть, не надо так часто придираться к нему, Мег, – говорила тётка Алека, Джиджи. – Дети куда лучше реагируют на позитивное подкрепление.

В том же разговоре тётя Джиджи посоветовала маме Алека перейти на органическое молоко; гормоны, которые добавляют в обычное магазинное молоко, согласно данным некоторых исследований, делают детей более агрессивными. У самой тёти Джиджи детей не было и желания их заводить – тоже. Мама Алека часто была готова слушать советы, а её старшая сестра всегда была рада их давать.

– Джиджи, дело не в молоке, – возразила мама Алека. – Они пьют одно и то же молоко. И он не агрессивный. Он просто… не знаю… он живёт в своём мире. Словно правила к нему не относятся.

– Ну, значит, когда он подрастёт, то станет лидером. Это же здорово! – заявила тётя Джиджи.

– Ага, – ответила мама Алека. – Может быть. Не знаю. Ему не особенно нравятся люди.

– Ему десять лет, Мег. Они в этом возрасте ненавидят всех.

– Не все, – возразила его мама. – Посмотри на Гэвина.

– Кого?

– Сына Бекки.

– Того мальчишку, который постоянно всем улыбается?

– Это же неплохо, – сказала его мама.

– Нет, это жутко, – ответила тётя Джиджи. – Поверь, меньше всего на свете тебе бы хотелось, чтобы в мире жило больше таких маленьких Гэвинов. Именно такие детишки ночью стоят у твоей кровати, держа в руках мясницкий нож. Нет уж, спасибо.

Именно в такие моменты Алек задумывался: может быть, он родился не у той сестры, и на самом деле его мама – тётя Джиджи? Но его вздёрнутый нос и светлые волосы были точно такими же, как у мамы, – сомнений не оставалось.

А ещё в такие моменты Алек жалел, что слишком хорошо умеет подслушивать. Родители много раз предупреждали его об этом, но он всё равно каждый раз прятался на верхней площадке лестницы и подслушивал разговоры, которые никто особенно и не старался скрывать. Они словно хотели, чтобы он это слышал.

Именно благодаря подслушиванию он узнал о Плане.

Алек, скорее всего, и так должен был всё понять: в конце концов, шёл апрель. Волшебный месяц чудес, также известный как месяц рождения их драгоценной Хейзел. Алек получал лишь один праздничный день – восемнадцатое августа. В этот особый день родители притворялись, что он для них не проблема. Но вот Хейзел… Хейзел получала целых тридцать дней восхищения.

– У кого-то через две недели особый день, – говорил папа.

– Ты уже ждёшь вечеринку? – спрашивала мама.

И глаза Хейзел блестели, и она притворялась, что не заслуживает такой шумихи, а родители принимали всё за чистую монету. Она всё заслужила, говорили они. Ей очень понравится. А потом они смотрели на Алека и ждали, что он тоже с ними согласится, но он это делал очень редко. Зачем утруждать себя? Это всё равно ничего не изменит, и она получит свою вечеринку. Может быть, было бы порядочно с его стороны хоть иногда относиться к Хейзел хорошо, но Алек просто не мог доставить родителям такого удовольствия.

Так что, когда он услышал, как родители обсуждают План, он искренне удивился, что им понадобилось для него так много времени. Должно быть, они отстали от графика чтения.

– Это в пятой главе. Ты до пятой главы уже дошёл? – спросила мама папу через кухонный стол, где они размешивали кофе без кофеина.

– Я думал, в пятой главе говорится о том, что ребёнок должен сам выбирать себе дорогу, – ответил папа. Его голос в последнее время всё чаще звучал раздражённо.

– Нет-нет-нет, это из «Сияющего ребёнка», – поправила его мама. – А я говорю о «Планировании Плана». Этот врач говорит, что все теории из «Сияющего ребёнка» неправильные!

Алек хорошо помнил метод «Сияющего ребёнка». Автор книги, похоже, свято верил, что любой ребёнок – это просто бесформенный комок пластилина, который должен слепить себя сам, и для этого предлагались довольно-таки безумные упражнения – например, Алеку предложили дать себе новое имя. Он назвал себя Капитан Громовые Штаны и целую неделю расхаживал по дому, громко пукая, и объяснял, что не может ничего с этим поделать, это всё его тёзка.

Впрочем, бывали ситуации и ещё более идиотские. Например, однажды родители прочитали, что им нужно посадить вместе с Алеком какое-нибудь садовое растение, чтобы он мог за ним ухаживать, или когда им посоветовали отправиться в поход всей семьёй, чтобы найти своё «фамильное ядро». Эксперимент с садом закончился, когда Алек закопал в землю мамино обручальное кольцо, чтобы узнать, даст ли оно новые алмазы. А поездка за город и вовсе превратилась во что-то, сильно напоминающее эпизод из «Повелителя мух»: в нос Хейзел залетел комар, и Алек убедил её (а может быть, и нет), что комар отложит яйца у неё в носовых пазухах. После этого поездка не имела уже никаких шансов на успех.

– Честно тебе скажу, Мег, чем больше мы читаем, тем больше я убеждаюсь, что ни один из этих так называемых докторов вообще не понимает, что он несёт, – сказал папа.

Маму, впрочем, было не так легко переубедить:

– Ну так а альтернатива-то какая, Ян? Сдаться?

Алек уже не в первый раз слышал подобные разговоры. Они, похоже, происходили после каждой прочитанной родителями книги, из которой те безуспешно пытались понять, почему же их сын так отличается от них самих.

Да, Алек не в первый раз слышал такие разговоры, но тем не менее всякий раз от них у него становилось тяжело в животе. Ибо сколько бы книг они ни читали, сколько бы растений ни заставляли сажать и сколько бы органического молока ни вливали ему в глотку, они ни разу не попробовали самого простого средства: поговорить с ним.

– Нет, конечно же, мы не сдадимся, – сказал папа маме и стал энергично размешивать кофе чайной ложечкой; Алеку представилось, что в чашке образовался маленький водоворот.

– Просто спросите меня, – прошептал Алек, и на секунду – впервые за все пятнадцать лет его жизни – его родители замолчали, и ему даже показалось, что они его услышали. – Просто спросите меня, в чём дело.

Если бы они спросили, то он, может быть, сказал бы: «Я не похож на вас, я не похож на Хейзел, и это вполне нормально».