Синтия Хэнд – Безграничная (страница 61)

Я задумалась, куда он отправится? Если ли место хуже, чем ад? Мужчина в черной форме уступает Семъйязе просторное место, как я заметила, не задавая вопросов.

На третьей остановке Семъйяза двигается в сторону двери. Он смотрит на меня — это сигнал — и выходит наружу. Мы с Кристианом поднимаемся и протискиваемся мимо серых людей, и каждый раз, касаюсь их достаточно сильно, чтобы получаю толчок примитивных и страшных чувств: ненависть, потерянная любовь, негодование, неверность, убийство. Затем мы стоим на платформе, и я снова могу дышать. Пытаюсь осторожно посмотреть на Семъйязу и обнаруживаю, что он в нескольких футах от нас. Здесь он уже выглядит по-другому; его человечность исчезает. Он больше и более угрожающий к моменту, когда чернота его пальто резко контрастирует с серостью вокруг нас.

— «Где мы», — спрашивает Кристиан в моей голове. — «Место выглядит знакомо».

Я осматриваюсь.

Это Маунтин-Вью, сразу понимаю я. Структура строений в значительной степени та же самая, только они холодные; густой туман клубится между зданиями; не видно никаких цветов, будто мы вступили в ужастик черного-белого телевизора.

— «Посмотри на них», — говорит Кристиан с внутренним содроганием отвращения. Серые люди ходят вокруг нас, головы опущены, у некоторых по их лицам текут черные слезы, некоторые жестоко себя царапают, их руки и шеи покрыты отметками от их же ногтей, кто-то бормочет, будто с кем-то разговаривает, но никто не делает этого на самом деле. Они дрейфуют в океанах собственного одиночества, все время прижаты со всех сторон другими, такими как они, но никогда не поднимают взгляд.

— «Он уходит», — говорю я Кристиану, когда Семъйяза начинает идти. Мы ждем несколько секунд, прежде чем последовать за ним. Я скольжу своей рукой в руку Кристиана, под край его куртки, благодарная за тепло его пальцев, за аромат его одеколона, который только я могу обнаружить в этой перегруженной смеси, которую определяю как выхлопы машин, сгоревшего огня и неприятный запах плесени.

Ад воняет.

Улица заполнена машинами, за рулем никого нет, но масса людей на тротуаре не рискует выходить на дорогу. Они расступаются перед Семъйязой, когда он проходит между ними, иногда стонут, когда он идет мимо. Черный седан бездействует на углу. По мере приближения, водитель выходит из машины и отходит, чтобы открыть дверь для Семъйяза. Он кто-то другой, но не серый человек, он носит своего рода форму: соответствующий черный костюм и шоферскую шляпу с изогнутым, блестящим краем.

— «Не смотри», — предупреждает меня Кристиан. — «Держи голову опущенной».

Я прикусываю губу, когда обнаруживаю, что у водителя нет глаз и рта, просто гладкое пространство кожи от носа до шеи, пара небольших углублений в его лице, где должны быть глазницы. Несмотря на это, казалось, он посмотрел на меня, когда мы остановились позади Семъйязы, и без слов, казалось, он задает вопрос:

— «Куда?»

— Я веду этих двоих к Азаэлю, — отвечает Семъйяза.

Он подносит палец к своим губам, и это ясное послание для нас: — «Этот мужчина не может говорить, но может слышать. Будьте тихими».

Водитель кивает один раз.

Я чувствую волну тревоги от Кристиана на имя Азаэля, как будто новый всплеск адреналина поражает мою систему.

— «Это может быть ловушка. Мы идем прямо в нее».

— «Технически, мы едем прямо в нее»,— говорю я, пытаясь облегчить момент, но у него нет времени ответить, прежде чем Семъйяза кладет руку на его спину и толкает его на заднее сидение, а я следую за ним.

Семъйяза скользит рядом со мной, теперь его плечи касаются моих, и ему нравится это: этот легкий, дразнящий контакт, мой человеческий аромат, то, как мои губы слегка приоткрываются в ужасе. Ему нравится, как прядь моих волос вылезла из хвостика, ускользая из-под моего капюшона, как в этом бесцветном мире она сияет чисто-белым.

Я пожимаюсь ближе к Кристиану, который ждет, пока Семъйяза закроет дверь машины, прежде чем обнять меня рукой, притянуть мою голову к его плечу, подальше от Сэма.

— «Ох, такой защитник», — говорит Семъйяза в наших головах. — «Кто вы теперь? Я думал, она влюблена в кого-то еще».

Кристиан сжимает зубы, но не отвечает.

Мы быстро проезжаем мимо адской версии центра Маунтин-Вью, мимо церкви, ратуши, где снаружи ожидает очередь серых людей; мимо магазинов и ресторанов, некоторые из которых заколочены, но другие открыты; люди, ссутулились над столами с мисками неотличимой пищи. Мы доезжаем до того, что должно быть главной улицей, которая соединяет все эти маленькие городки между Сан-Франциско и Сан-Хосе, и поворачиваем на юг. На дороге все еще нет других машин.

— «Ад удивляет тебя?» — молча спрашивает Семъйяза.

В его внутреннем голосе чувствуется укус, ожог или что-то более горькое.

— «Думаю, я не ждала, что здесь будут рестораны и магазины».

— «Это отражение мира», — отвечает он. — «Что является правдой на земле, то более или менее правдиво в этом месте».

— «Так что, все эти люди заперты здесь?» — я жестом указываю на окно, на толпы серых людей, которые пытаются пройти по улицам, всегда в пути, кажется, но в то же время бесцельные, без истинного направления.

— «Не заперты, но удерживаются. Большинство из них не понимают, что они в аду. Они умерли и устремились к этому месту, потому что это то, куда они пожелали сами отправиться. Они могут уйти в любое время, когда захотят, но они никогда не захотят».

— «Почему нет?»

— «Потому что они никогда не смогут отпустить то, что привело их сюда».

Мы выезжаем на парковку, и машина со скрипом останавливается

— «Помни, что я говорил тебе», — говорит Семъйяза. — «Ни с кем не говори, кроме своего друга, и только тогда, когда я скажу тебе это сделать».

Водитель открывает дверь, и мы выбираемся наружу. Я втягиваю воздух, когда вижу, где мы.

Тату салон.

Семъйяза толкает нас в сторону здания, затем открывает и придерживает дверь, когда мы заходим внутрь. Все черно-белое, кожаные диваны глубокого темно-серого цвета; большое неоновое слово «ТАТУ» светится резким белым; рисунки на стенах хлопают как испуганные птицы от внезапного порыва ветра, который мы впустили. Пол грязный; липкость и песок под нашими ногами. Мгновение мы стоим в комнате приема, ожидая. Пузырь поднимается кулере с водой: серая вода в сером контейнере. Затем: приглушенный крик где-то в здании. Человек выходит из задней двери: маленький, тонкий, черный человек с бритой головой. Ангел, думаю я, хотя не такой, каких я видела раньше.

Его несуществующие брови приподнимаются в удивлении, когда он видит нас.

— Семъйяза, — произносит он, склонив голову в поклоне.

— Кокабел, — Семъйяза приветствует так, как король может признать придворного шута.

— С чего такая честь?

— Я привел этих двоих к своему брату. Они падшие.

Это занимает каждую унцию самоконтроля Кристиана не убежать к двери и утащить меня с ним. Я подхожу ближе и пытаюсь поддержать его.

«Оставайся спокойным», — хочу ему прошептать, но не решаюсь, вдруг этот новый ангел сможет услышать нашу связь.

— Живые Демидиусы? — снова спрашивает Кокабел удивленно.

Глаза Семъйяза вспыхивают, когда он смотрит на меня.

— Квортариус. Но подходящая пара, и я думаю, он найдет их забавными.

— Зачем оставаться здесь? Почему не отвезти их прямо к мастеру?

— Думаю, ему бы понравилось отметить их первым, — отвечает Семъйяза. — Можешь подобрать их на сегодня? Я надеялся представить их Азаэлю, если это возможно.

— Что, сегодня? — спрашивает Кокабел, ухмыляясь. Он качает головой в сторону коридора. — Нам надо будет удерживать их? — он выглядит так, будто может наслаждаться заданием.

— Нет, — отвечает Семъйяза. — Я полностью сломал их. Они не должны оказывать никакого сопротивления.

Мы следуем за Кокабел по узкому коридору в маленькую комнату, похожую на смотровую комнату в кабинете доктора. На большом кожаном кресле восседает Анжела, с мужчиной — Десмондом, узнаю я — склонившимся над ней, в его руке пистолет для тату. С этого места я не могу видеть ее лицо, только ее руки, когда они сжимают ручки кресла. Лак на ее ногтях темно-серого цвета, но думаю на земле, они были бы фиолетовыми.

Кристиан и я вдыхаем в одно то же время. Кокабел заталкивает нас дальше в комнату, будто мы скот, и я желаю держать руку Кристиана, когда отчаяние Анжелы накрывает меня. Десмонд татуирует что-то на ее шее. На ней надет бесцветный топик, почти того же цвета, что и ее бледная кожа, и грязные, рваные джинсы, без обуви.

Подошвы ее ног черные. Волосы собраны в крысиный узел у основания ее черепа, ее челка отросла так, что почти закрыла глаза, несколько длинных прядей торчат как солома у пугала. Вся ее правая рука покрыта словами, некоторые легко прочитать, некоторые частично перекрыты и неразборчивы.

«Ревность», — читаю я вдоль ее предплечья. «Невыносимая всезнайка. Плохая подруга. Небрежная. Эгоистка», — читаю на сгибе ее локтя.

«Шлюха», — промежуток, где ее рука встречается с плечом.

И другие вещи, более конкретные грехи, как я лгала своей матери, я лгала своим друзьям, я пустила слух, я скрыла правду, крошечным, небрежным шрифтом по всему ее бицепсу, слово ЛГУНЬЯ, написано по всей длине.

— Садитесь, — повелевает нам Семъйяза, и мы послушно опускаемся на пару складных стульев у дальней стены. Я пыталась держать взгляд опущенным, но какая-то часть меня не может отвести взгляд от Анжелы.