Синтия Хэнд – Безграничная (страница 37)

— На него. По поводу пожара. Ты могла бы предупредить всех на его работе.

Я ошеломлено на него уставилась.

— Его арестуют, но это разлучило бы их. Он был бы в безопасности, — говорит он.

— В безопасности.

— Даже более, чем. Он мог бы вернуться в Джексон. В колонию на некоторое время, может быть. Но это могло бы исправить его.

— Не думаю, что могу так с ним поступить, — говорю через минуту. Я не могу предать его таким образом.

Он бы возненавидел меня на целую вечность. — Я не могу.

— Я знаю, — говорит Кристиан. — Я просто предложил.

Джеффри не звонил мне после этого, но чего я ожидала? Думала о возвращении в пиццерию, чтобы извиниться, но что-то мне подсказывало (а именно Кристиан), что я в конечном итоге сделаю все только хуже. Пусть он остынет, говорил Кристин. Пусть ты остынешь.

Кристин и я чудом вернулись к нормальной жизни, к глубоким разговорам за кофе, к состязаниям друг с другом на утренних пробежках, к смеху на занятиях по фехтованию, когда мы пикировали, все было, словно мы вернулись ко времени до нашего свидания. Ну, почти. В конце проведенного вместе времени всегда был момент, во время прощания, когда я знала, что он хочет снова пригласить меня. Чтобы попробовать еще раз. Чтобы добиться меня. Потому что он думает, что это часть его предназначения.

Но в этот раз он решил позволить мне сделать первый шаг. Мяч на моем поле. И я не знаю, готова ли.

Что приводит нас к концу марта, и окончанию зимнего семестра, за несколько дней до весенних каникул. Я собираюсь занять свое место в классе на итоговом экзамене по литературе, когда получаю следующее сообщение:

Отошли воды. НЕ приходи в больницу. Позвоню позже.

Анжела рожает.

Мне сложно сосредоточиться на своем тесте. Я продолжаю думать о выражении ее лица, когда она сказала, Я не знаю, как быть мамой, и после исчезновения Пена, когда он оставил ее стоять во дворе и ее внутренний огонь погас прямо на моих глазах. Когда я разговаривала с ней в последний раз, ее голос звучал сонливо, и она всегда говорит, что в порядке, скармливая мне небольшие подробности того, как она готовиться к появлению ребенка — взяла курсы для будущих мам, купила кроватку, обзавелась подгузниками — но в ней нет ее внутренней силы.

Она думает, что ее жизнь разрушена. Ее предназначение провалено и ничего не имеет значения. Все потеряно.

Я проверяю телефон после экзамена, но там никаких изменений.

Он уже родился? — пишу я. Я стараюсь не думать слишком много о том, к чему это все приведет.

Она не отвечает.

Примерно через час я хожу по своей комнате, грызя ногти, когда Кристин стучит в дверь:

— Привет. Я закончил свой последний экзамен. Не хочешь составить мне компанию на в каком-то роде праздничном ужине? — спрашивает он.

— Анжела рожает! — выпалила я.

Я почти смеюсь над выражением ужаса на его лице.

— Она написала мне несколько часов назад, и я не знаю, она уже родила или нет. Она сказала не приходить в больницу, пока не позвонит, но…

— Ты пойдешь в любом случае, не так ли?

— Я останусь в комнате ожидания или где-то в этом роде... да. Я хочу пойти.

Одеваю пальто, потому что это март в Вайоминге и возможны заморозки. — Хочешь пойти со мной?

— Ты имеешь в виду взять нас обоих в Вайоминг? Ты сможешь сделать это?

— Да, знаю. Я никогда раньше не пыталась переносить кого-нибудь с собой. — Я протягиваю ему руку. — Хотя папа так делает. Хочешь попытаться?

Он колеблется.

— Зал ожидания. Не родильный зал, — подчеркиваю я.

— Хорошо, — он берет меня за руку, и моя кровь закипает от объединения наших сил, и я чувствую нетерпение. Наше перемещение не должно вообще быть проблемой.

— Хорошо, дай мне другую руку, — я смотрю на него, обе наших руки соединены. Он задыхается, когда я вызываю вокруг нас сияние.

— Это так просто для тебя, не так ли?

— Сияние? У меня стало лучше получаться. А что насчет тебя?

Он смотрит под ноги, смущенно улыбаясь. — Для меня это не так просто. Я могу сделать это, но обычно у меня на это уходит немного больше времени. И я не могу перемещаться. Это все еще выше моего понимания.

— Ну, вызывать сияние легче, когда я с тобой, — говорю я, и получаю в награду блеск в его глазах. — Пошли, — закрываю глаза, думая о своем заднем дворе в Джексоне, об осинах, о звуке журчащего ручейка. Свет, кажущийся красным под моими веками, вокруг нас усиливается.

Затем исчезает.

Я больше не держу Кристиана за руки.

Я открываю глаза.

Сарай Такера.

Тупица, может и хорошо, что у меня не получилось перенести Кристиана. Я хватаю свой телефон.

Извини, — я пишу ему. Хочешь попробовать еще раз? Я могу вернуться.

Все в порядке Я вернусь домой традиционным способом. Увидимся через пару дней. Передай привет Анжеле.

Я поднимаю глаза, чтобы увидеть, как Такер смотрит на меня с сеновала.

Я исчезаю, прежде чем он успевает сформулировать приветствие.

Я нахожу Анжелу в палате в крыле для рожениц, одетую в выцветшее бело-голубое больничное платье, глядящую в окно. Ребенок лежит в нескольких футах от нее в пластиковой кроватке на колесиках, так плотно завернутый в одеяло, что выглядит как маленький спящий буррито, крошечная синяя шапочка на голове не совсем прикрывает густые, черные волосы.. ВЕБСТЕР написано на карточке, прикрепленной к кроватке. Его лицо фиолетовое и в пятнах, опухшее вокруг глаз. Он выглядит, словно принимал участие в боксерском поединке. И проиграл.

— Он очарователен, — шепчу я Анжеле. — Почему ты не написала мне?

— Я была занята, — говорит она, и ее сонный голос вызывает у меня тяжесть на сердце, в ее глазах ужасная серость.

Я сажусь на стул рядом с кроватью. — Так все было довольно плохо, да?

Она пожимает плечами, приподнимая только одно плечо, словно слишком устала, чтобы использовать оба. — Это было унизительно, страшно и больно. Но я выжила. Они сказали, я могу завтра пойти домой. Мы, я имею в виду. Мы можем пойти домой.

Она снова смотрит в окно. Сегодня хороший день, небо голубое, пушистые облака проплывают за стеклом

— Хорошо, — говорю я, за неимением чего-то получше. — Я тебе нужна…

— Моя мама справится со всем этим. Прямо сейчас она ушла, чтобы получить материальную помощь. Она поможет мне.

— Я тоже тебе помогу, — говорю я. — Серьезно. Я сдала все экзамены. У меня почти две недели отдыха. — Я наклоняюсь вперед и кладу свою руку на ее.

Она чувствует такое отчаяние, что это вызывает в моей груди боль.

— Я ничего не знаю о детях, но я здесь для тебя, хорошо? — Я задыхаюсь от боли. Она убирает свою руку, но ее взгляд смягчается. — Спасибо, К.

— Не думаю, что когда-либо говорила тебе, как сильно восхищаюсь тобой из-за всего этого, того, как ты справляешься со всем, — говорю я.

Она усмехается. — С какой частью? С той, в которой я всем лгала о том, кто отец? Или с той, в которой я отказалась от всех надежд этого глупого видения? С той, в которой я была так глупа, что это произошло?

— Хм, ничего из этого. За то, что прошла через все это, не смотря на то, что тебе было страшно.

Ее губы сжались. — Я не смогла бы отдать его какому-то незнакомцу, никогда не узнав, что будет с ним.

— Это смело, Анж.

Она качает головой. Может и нет, говорит она в моей голове. Может для него безопасней вдали от меня. С человеческой семьей. Может быть, так для него было бы лучше. Может быть, я поступила эгоистично.

Ребенок начинает шуметь, крутясь в одеяле, в которое его завернули. Он открывает глаза, такие же золотые, как и у нее, и начинает плакать, тонко и пронзительно. От этого звука по спине бегут мурашки. Я вскакиваю на ноги.

— Хочешь я тебе его подам? — спрашиваю я.