Синтия Хэнд – Безграничная (страница 32)

Я смотрю на церковь, которую отделяет от меня целая площадь. Она лишком далеко.

— Чем могу помочь, Сэм? — вместо этого спрашиваю я.

— Однажды мы с твоей мамой ходили на танцы, — говорит он, снова начиная рассказывать свои истории. — На ней было красное платье, а группа играла «Пока мы не встретимся снова», а она положила голову мне на грудь, чтобы послушать, как бьется мое сердце.

 — А у тебя вообще есть сердце? — спрашиваю я, что, конечно, глупо и, возможно, даже немного подло с моей стороны, но я не могу унять любопытства. Мне не нравится представлять его вместе с моей мамой в этом смысле. Во всех смыслах, вообще-то.

Он оскорблен: — Конечно, у меня есть сердце. Меня можно ранить так же, как и простого человека. В тот вечер она пела мне, когда мы танцевали «Улыбнись, когда поцелуешь меня и скажешь «прощай». И когда облака будут клубиться, я вернусь к тебе», — поет он, и его голос совсем неплох.

Я сразу же узнаю песню. Мама пела ее, когда занималась рутинными делами: забрасывала вещи в стирку или мыла посуду. Это первый раз, когда в той загадочной Мег я узнаю свою маму.

— Она пахла розами, — говорит он. Да, пахла.

Он достает из кармана серебряный браслет с подвесками и держит его на ладони. — Я подарил его ей на ее крыльце, прямо перед тем, как пожелать спокойной ночи. Все лето я оставлял для нее подвески в разных местах. Вот эту, — он показывает на подвеску в форме рыбы, — за первый раз, когда я увидел ее у пруда. — Он касается лошади. — Вот эту на память о том, как мы скакали по сельской местности во Франции, после того, как госпиталь, в котором она работала, был взорван.

Сэм гладит крошечное сердечко с маленьким камушком в центре, но ничего о нем не рассказывает. Но я знаю, что оно означает.

Думаю, это причина всего. Он любил ее. Он все еще любит ее.

Сэм сжимает браслет в ладонях и возвращает его к себе в карман.

— В каком году это было? — спрашиваю я его. — Когда вы танцевали?

— 1918, — говорит он.

— Ты же можешь вернуться туда, да? Ангелы ведь могут путешествовать во времени.

 Сэм обиженно смотрит мне в глаза. — Некоторые ангелы, — отвечает он.

Семъйяза имеет в виду хороших. Тех, кто может вызывать сияние. Кто все еще на стороне Бога.

— Теперь ты расскажешь мне историю? — мягко спрашивает он. — Про твою маму?

Я медлю. Почему мне его жалко?

Может, предлагает мой назойливый внутренний голос, потому что он любит того, с кем не может быть. Тебе это знакомо.

 Я прошу свой внутренний голос заткнуться.

— У меня нет для тебя никаких историй. — Я встаю, отряхивая джинсы от травы, и собираю вещи. Он тоже встает, и я в ужасе, когда вижу, что трава на том месте, где он сидел коричневая и сухая. Мертвая.

Он и, правда, монстр.

— Мне пора.

— Тогда в другой раз, — говорит он, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Я останавливаюсь. — Сэм, я не хочу другого раза. Я не знаю, почему ты это делаешь и чего от меня хочешь, но я больше ничего не хочу слышать.

— Я хочу, чтобы ты знала, — говорит он.

— Зачем? Чтобы утереть мне нос тем, что у тебя была внезапная страстная любовная связь с моей мамой?

Он качает головой, и две его оболочки, душа и тело, оформленная и бесформенная, размываются от движения. И я понимаю: он хочет рассказать мне, потому что ему больше не с кем поделиться. Всем все равно.

— Прощай, Сэм.

— До следующего раза, — слышу я вслед.

Ухожу, не оглядываясь, но изображение моей мамы в красном платье и с серебряным браслетом, позвякивающем на запястье, четко стоит у меня перед глазами.

— Это случится завтра, — информирует меня Анжела. Мы занимаемся стиркой в прачечной, я помогаю ей с тех пор, как ей самой стало тяжело наклоняться, а шум переполненных машинок и сушек — идеальная маскировка для секретных разговоров о судьбе. Которая, очевидно, свершится завтра.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я ее.

— Потому что я ему написала встретиться со мной завтра, — говорит она. — По электронной почте.

— Откуда ты знаешь, что он получил сообщение?

— Он ответил и написал, что придет. И потому что это должно случиться. Он придет, потому что я видела, что он приходит.

Это замкнутый круг, но я все понимаю. — И ты собираешься просто подойти к нему и сказать «Наш — седьмой». — Это беспокоит меня. Очень. Я несколько раз прокручивала весь сценарий в голове, и так и не могу себе представить, что все кончится хорошо. У Пена не только серые крылья, но и душа — вся его сущность. И Анжела становится немного чокнутой, когда дело касается его. Он — это плохие новости.

Анжела покусывает нижнюю губу — первый признак нервозности, который я вижу с тех пор, как она собрала свое видение воедино.

— Что-то вроде того, — говорит она.

Я, правда, верю ей, когда она говорит, что это — ее видение. Так что этому суждено случиться, так ведь? Я не знаю. Я так и не поняла, почему у Джеффри было видение, что он начинает лесной пожар, а затем спасает кого-то из этого же пожара. Или почему мне нужно было встретить Кристиана в тот день в лесу. Или что я делала на похоронах мамы.

Полагаю, наше дело не спрашивать. Наше дело — исполнять или, ладно, портить. — И что потом? — спрашиваю я. — Ты говоришь ему и…

— Мы вместе будем с этим справляться, — она легко опускает руки на свой живот, — вместе.

Я обдумываю это. Она серьезно думает, что скажет ему и они — девятнадцатилетняя студентка, тысячелетний двуличный ангел с серой душой  и маленький новорожденный трипл — станут счастливой семьей? Наверное, случались вещи и более необычные, но…

Сомнение отражается на моем лице.

— Слушай, Клар, я не ожидаю, что все будет как в сказке. Но это — мое предназначение, как ты не понимаешь? Это то, ради чего я была послана на землю. Я должна сказать ему. Он… — она делает торопливый вдох, будто следующее, что она скажет, требует всего ее мужества. — Он отец моего ребенка. Он имеет право знать.

Мне знаком этот блеск уверенности в ее глазах. Ее вера в видение, и то, что она чувствует в видении, убеждает, что все именно так и получится. Не так давно я чувствовала то же самое.

— Если это своего рода тест, момент моего духовного решения, — говорит она, — тогда я выбираю сказать ему правду.

— Итак, завтра важный день, — говорю я, как будто понимаю. Я понимаю.

Она улыбается. — Чертовски важный день. Клара, ты пойдешь со мной?

— На встречу с Пеном? Не знаю, Энжи. Может, это должно остаться между вами двумя. — Последний раз, когда мы виделись с Пеном с глазу на глаз, я сказала ему оставить Анжелу в покое, что она заслуживает лучшего, чем он может ей предложить. А он назвал меня лицемеркой и ребенком. Пен и я — мы не самые лучшие друзья.

Анжела опирается о сушилку. — Ты пойдешь со мной, — говорит она непреклонным тоном. — Ты всегда там, в моем видении.

Я совсем об этом забыла. Или, может, я думала, что она немного приукрасила свое видение, чтобы заставить меня поехать с ней в Стэнфорд. — Точно. И где конкретно я нахожусь в твоем видении?

— Где-то пару шагов за мной, всю дорогу. Думаю, в качестве моральной поддержки. — Она хлопает глазами и надувает губы.

Внезапно все это кажется мне и моей проверкой тоже. Как ангелорожденная я должна верить видениям. И как ее подруга.

— Хорошо, хорошо. Я буду там, пару шагов позади тебя, — обещаю я.

— Я знала, что ты согласишься, — радостно говорит она.

— Не испытывай судьбу.

Она лезет в задний карман, достает оттуда смятый лист бумаги и разворачивает его, чтобы мне было видно. Это ультразвук.

— Ты была у врача? — спрашиваю я. — Если бы я знала, то пошла бы с тобой.

Она пожимает плечами. — Я была там много раз. Хотела убедиться, что с ней все в порядке. — Она поправляется: — С ним. Это мальчик.

Я задерживаю взгляд на фотографии, часть меня ошеломлена, что внутри моей подруги действительно растет крошечный человечек. Снимок нечеткий, но я различаю профиль, миниатюрный носик и подбородок, кости, из которых состоит ручка малыша. — Это точно? Что это — мальчик?

— Довольно точно, — говорит она с усмешкой. — Думаю, я назову его Вебстер.

— Вебстер, как автор словаря? Хм, мне нравится. — Я возвращаю ей снимок. Она долго смотрит на него. — Он сосал свой палец. — Она сворачивает лист и убирает его в карман. Сушилка пищит, и Анжела начинает перекладывать одежду в корзину.

— Я понесу, — предлагаю я, и она толкает корзину ко мне.

Когда мы возвращаемся к ней в комнату, чтобы сложить вещи, она говорит: — Я не знаю, как быть матерью. У меня не очень…развит материнский инстинкт.