Синклер Маккей – Знакомьтесь, Черчилль (страница 57)
В газете не писали, как эта новость была воспринята леди Черчилль или сэром Уинстоном, когда им ее передали, и кому выпала эта ужасная миссия. Диане Черчилль, которую в детстве называли Паппи-киттен (Щенок-котенок), было всего пятьдесят четыре. Она скончалась от передозировки наркотиков. В предыдущие годы у нее были серьезные проблемы со здоровьем, но имело ли это отношение к трагедии, достоверно неизвестно. У нее остались трое взрослых детей: Джулиан, Эдвина и Селия.
Несколько недель спустя в церкви Святого Стефана на Уолбрук-стрит в Сити Лондона прошла поминальная служба. Присутствовали сэр Уинстон, леди Черчилль и еще много родственников. Службу вел настоятель церкви преподобный Чад Вара. Он был также директором-новатором «Самаритян» — организации, волонтером которой была Диана Черчилль и которая в то время базировалась на территории его церкви.
«Большинство из нас знали Диану Черчилль либо как ее родные, либо как коллеги по “Самаритянам”, — сказал Вара над гробом. — Она обычно работала тут в офисе, в угловой комнате, смиренно и без рекламы, регулярно, с понедельника по пятницу, с девяти до пяти или шести… Мы знали ее как преданного и внимательного человека, доброго и импульсивного. Не все люди импульсивны, а те, кто таковы, имеют и свои преимущества, и свои недостатки. Они часто делают и говорят то, что более сдержанный человек делать и говорить не стал бы, и в этом те люди проигрывают, ведь можно сделать и сказать очень много импульсивного и при этом очень доброго».
Бесполезно пытаться представить себе горе безутешных родителей: они потеряли уже второго ребенка. Вполне возможно, пожилой Черчилль, которого все больше одолевали собственные недуги, не до конца осознавал происходящее — по крайней мере, не полностью. Печаль же остальных членов семьи была безгранична. Младшая дочь Дианы Селия, и до того очень любившая деда, теперь еще больше с ним сблизилась.
«Внизу у паба “Старый бык и куст”». Девяносто лет спустя, сентябрь 1964 года
Воздух страны наполняло новое сочетание резкого гитарного диссонанса и сладких, накрепко застревающих в мозгу мелодий. Это была осень альбома Beatles, A Hard Day’s Night, который оставался номером один, кажется, целую вечность. «Битлз» — и многие другие группы — теперь также можно было регулярно увидеть по телевидению в программе Ready, Steady, Go на канале ITV и в недавно созданной программе Top of the Pops канала BBC. Но они пока еще не завладели эфиром безраздельно: людей, вышедших из подросткового возраста, радовали другие, и прежде всего группа Cliff Adams Singers, исполнявшая что угодно — от фаворитов 1920-х до каверов на Элвиса Пресли.
Сэра Уинстона Черчилля, который до этого никак не был связан с телевидением — никогда там не выступал и даже никогда его не смотрел, — должны были вот-вот поздравить с девяностолетием: к выходу готовилось потрясающее шоу BBC. В нем планировалось много музыки времен его юности, когда зрители мюзик-холла хором подпевали артисткам вроде Флорри Форд, которая одевалась и пела как мужчина.
«Я слышал, что Великий человек заснул во время этого шоу и пропустил львиную долю представления, — вспоминает оператор BBC, работавший над передачей “Девяносто лет спустя”, которая вышла в эфир в ноябре 1964 года. — Теперь-то я знаю, что он тогда чувствовал».
Но, возможно, это не совсем справедливо. Черчилль обожал старые мюзик-холльные мелодии. Всего за несколько лет до того шоу состоялся торжественный вечер в его избирательном округе в Уонстеде. Выступала группа The Aspidistras, которую до этого транслировали по BBC. Их выступление было настоящей ностальгией по мюзик-холлу. Черчилль находился на сцене вместе с ними, он сидел на импровизированном подиуме и с огромным энтузиазмом подпевал.
Шоу «Девяносто лет спустя» было гораздо более «отполированной» экранной версией той передачи. По сути, что-то вроде «живого» номера в варьете с множеством талантов. Сценарий написал драматург Теренс Рэттиган, бонусом стала музыка Ноэля Кауарда. Среди исполнителей была балерина Марго Фонтейн. Но гвоздем программы по-прежнему оставались музыка и комедийные сценки из другого времени, рассчитанные на конкретного зрителя — Уинстона Черчилля. Поп-певица Кэти Кирби выступала в образе звезды мюзик-холла Мари Ллойд: она пела песенки «Мой старик» и «Внизу у паба “Старый бык и куст”». Там были комедийные сценки от очкарика Артура Эски и участника комедийного радиошоу BBC Гарри Секомба; номера от актеров Уилфрида Брэмбелла и Йена Кармайкла; сладкие напевы Cliff Adams Singers (их альбом Sing Something Simple по охвату аудитории ничуть не уступал альбому «Битлз»). А еще были песни хора мальчиков из школы Харроу.
Примечательно, что шоу довольно сильно напоминало знаменитое Королевское эстрадное представление. Трудно представить другого политика, которого удостоили бы чести собственного шоу по случаю его дня рождения с последующей продажей во все страны мира. Только, в отличие от Королевского командования (как еще называют это представление), все происходило не в театре, а в звукоизолированных студиях телецентра BBC в Уайт-Сити. Черчилль был очень стар и совсем немощен, он смотрел шоу в своем доме в Кенсингтоне.
В тот день он мельком появился на публике в честь своего девяностолетия: стоял за французским окном, его поддерживала Клементина. Гарольд Уилсон — новый премьер-министр от Лейбористской партии — сообщил прессе, что недавно беседовал с сэром Уинстоном. Один из репортеров спросил, обсуждали ли они современную политику. «Нет, — ответил Уилсон, — мы говорили о событиях сорокалетней давности».
Странный ответ: они что, обсуждали Всеобщую стачку? Как бы там ни было, тот немного призрачный образ за французским окном стал последним образом сэра Уинстона Черчилля, который видел остальной мир.
Черный бархат. Рассел Брэйн, январь 1965 года
В эпоху, когда средняя продолжительность жизни и женщин и мужчин едва дотягивала до семидесяти лет, девяностолетний юбилей Черчилля можно считать своего рода достижением. Но занавес его жизни опускался. В январе 1965 года доктор Моран прописал Черчиллю постельный режим: он был прикован к постели в гостиной своего лондонского дома на Гайд-парк Гейт, на невероятно величественной улице, в основном из высоких особняков с лепными фасадами (дом Черчилля из красного кирпича). Слухи о его слабом здоровье дошли до прессы, и теперь Моран выпускал ежедневные бюллетени. В них общественность извещали в основном о том, что Черчилль б
Черчилль — хоть никогда и не отказывался от своих невнятных идей о религии — признался доктору Морану, что совсем не представляет себе рай и вместо этого видит лишь какое-то огромное пространство, обтянутое «черным бархатом», и он там спит. Моран вызвал также коллегу-невролога Рассела Брэйна, который наблюдал за последними часами жизни Черчилля. Его в преддверии кончины вереницей ежедневно навещали дети и другие родные.
«Чарльз Моран позвонил и сказал, что Уинстон плох, и попросил меня приехать осмотреть его», — напишет Брэйн позже в кратких мемуарах. На дворе было 11 января 1965 года.
«Я отправился к нему между чаем и ужином, подобрав по пути Морана. По дороге он сказал, что Уинстон все больше слабеет и в последние несколько дней становится все более сонливым. По приезде мы сразу прошли в его комнату. Его медсестра сообщила, что за последние несколько дней его состояние ухудшилось. Он уже не мог стоять без поддержки…
Он мирно лежал в постели с закрытыми глазами. Реакция на вопросы была совсем слабой — только негромкое ворчание; он не смог даже показать мне язык. Он был похож на человека, спящего глубоким сном. Я не выявил никаких симптомов новых повреждений головного мозга, и обе его подошвенные мышцы действовали как сгибатели. Я сказал Чарльзу Морану, что мы имеем дело с приступом церебральной ишемии и это неизлечимо. Потом мы пошли в гостиную встретиться с леди Черчилль. Она тоже сказала, что в последнее время его состояние ухудшается. Он больше не мог сам есть, что порождало много неудобств; и это означало, что ему приходилось питаться в спальне. Я сказал, что он очень серьезно болен. Больше я его не видел, но продолжал обсуждать его здоровье с Мораном по телефону.
Двенадцатого января я порекомендовал кормление через носопищеводный зонд и прописал антибиотик — ахромицин. Тринадцатого января Моран позвонил и сообщил, что у Черчилля появилась слабость в левой руке и ноге. Сколько он еще проживет — пару дней? Я сказал, что, вполне может быть, и неделю… Пятнадцатого января: Моран известил, что Черчиллю хуже, и надо бы выпустить бюллетень. Мы договорились о сроках. Еще одиннадцатого января я интересовался у Морана, как Уинстон пережил свой день рождения. Моран ответил, что толком не понял. Вечером была трансляция эстрадной программы (“Девяносто лет спустя”. —