Синклер Маккей – Знакомьтесь, Черчилль (страница 48)
Все же весной 1951 года, когда Беван ушел из правительства Эттли, сработал парламентаристский инстинкт Черчилля. Возможно, это была память о том, как он сам оказался «на улице», выступив против собственной партии. Он был способен сопереживать противникам в моменты серьезного кризиса, даже если те его очень злили.
Рассказывают, что Черчилль тогда разыскал жену Бевана, Дженни Ли, — пламенную шотландку, депутата, с которой много лет время от времени вступал в поединки. Он увидел ее в общей курилке, где она пила чай с Беваном. «Я вижу, вы поддерживаете своего мужа», — как будто между делом заметил Черчилль. «Кто-то должен стать для него опорой», — так же легко ответила Дженни Ли. Услышав это, Черчилль внезапно посерьезнел и сказал: «Вам не стоит недооценивать своего мужа».
Впоследствии Беван напишет о Черчилле, что «даже его политическим оппонентам — во всяком случае, в палате общин — было тяжело
Как видите, воспоминания о событиях, связанных со Всеобщей стачкой, были сильны даже в 1950-е. Вероятно, этого Черчиллю не простят никогда. Все же Беван постарался подчеркнуть, что Черчилль-парламентарий был совсем другим политическим «видом»; что, «несмотря на жестокость, которую он иногда проявлял, целенаправленно не любить его было невозможно. Его угрюмость и вспыльчивость зачастую казались почти простительными, поскольку были на удивление ребяческими. Они почти всегда проявлялись в приступе ярости, а потом он обычно прощал и забывал обиду с таким великодушием, какое позволяли приличия».
Младший коллега Бевана Гарольд Уилсон — в 1964 году он займет пост премьер-министра — считал, что после его отставки из правительства в 1951 году Черчилль пошел даже дальше простого прощения. Сначала было легкое подтрунивание: мол, Уилсон «ушел с честью», но, как с «подмигиванием» добавил Черчилль, он и его партия могли бы извлечь максимальную пользу из всех неприятностей, причиненных Черчиллем Эттли. Однако позже случилась весьма неожиданная вспышка очевидной чувствительности и эмоциональности, которую Уилсон описывает в своей книге «Премьер-министр о премьер-министрах»[134]:
«В тот вечер меня разыскал Брендан Брэкен. Ему было поручено, по его словам, “величайшим из ныне живущих государственных деятелей, ведь именно таков г-н Черчилль”, передать мне послание для моей жены [Марии]. Первым делом Черчилль просил известить меня о том, что он “был представлен” моей жене, иначе ни за что не осмелился бы отправлять ей послание. (Тут, судя по всему, проявляется викторианский дух Черчилля. Однако само послание стало для Уилсона большим сюрпризом. —
Он вспомнил, как много раз его жена страдала из-за его политических решений. В связи с этим не мог бы я передать ей слова сочувствия и понимания? Поблагодарив Брэкена, я отправился домой — было около часа ночи — и передал жене послание, которое было встречено с благодарностью и слезами. Мне было приказано выразить Черчиллю ее огромную личную благодарность. Перед выходом из дома на следующее утро мне еще раз было велено встретиться со “стариком” и непременно доставить ему это сообщение.
Ближе к вечеру в тот день я увидел Уинстона в курилке, подошел к нему и сказал, что у меня для него послание от моей жены… и передал ему ее слова благодарности. И тут немедленно — с Уинстоном такое случалось нередко — по его лицу потекли слезы, а он все говорил о том, как страдают жены из-за поступков своих мужей-политиков, да вспоминал подобные случаи из своей долгой жизни.
Когда я пришел в тот день домой — было уже два ночи, но жена не спала, — она спросила, видел ли я старика и поблагодарил ли его. Я пересказал ей нашу беседу. Она тоже расплакалась, и я был вынужден сказать, что еще пару дней назад я был министром Короны, с красной коробкой[135] и всем остальным, а теперь низведен до положения посредника между женой и Уинстоном Черчиллем, причем каждый из них при получении сообщения от другого ударяется в слезы. В этом вся суть парламентов или по крайней мере парламентов прошлых времен, но в этом и заключается истинная сущность Уинстона Черчилля».
Строго между нами. Лорд Бивербрук, 1951 год
Уинстон Черчилль на протяжении всей жизни неизменно оставался объектом искреннего интереса журналистов: очень уж много ярчайших тем для репортажей он подкидывал. Одной из таких вечных тем была его долгая дружба с лордом Бивербруком, которая породила множество баек. Как мы увидим позже, проблемы Черчилля со здоровьем приведут к тому, что пресса совсем потеряет к нему интерес и будет обходить молчанием (ситуация, которую сегодня сложно представить даже гипотетически). Тем не менее до этого случались забавные истории — вроде рассказанной Логаном Гурли, корреспондентом Sunday Express, писавшим в 1950-е о шоу-бизнесе.
«Начинается все в Риме. Я пробуду тут почти неделю, пишу репортаж о съемках фильма “Камо грядеши” с Питером Устиновым в роли Нерона. Провожу с актером много времени, а это, конечно, значит, что я оказываюсь в одной компании с самыми разными людьми, которых он столь блестяще пародирует. И это не только другие ведущие актеры и актрисы фильма… но и выдающиеся государственные деятели вроде Уинстона Черчилля.
По причинам, не в последнюю очередь связанным с невероятным гостеприимством Устинова в Риме, я возвращаюсь на Флит-стрит с некоторым опозданием. Вместо того чтобы приехать в пятницу утром и подготовить статью о “Камо грядеши” вовремя, чтобы моя колонка была полностью укомплектована до обычного ажиотажа накануне субботней публикации, я в Лондоне только в пятницу вечером. Вползаю в офис, сразу из аэропорта, где-то около 23:00. В этот час пятый этаж редакции Sunday Express пуст. Я сажусь за пишущую машинку и пытаюсь работать. Но слова идут со скрипом: часть меня все еще на виа Венето[137].
Звонит телефон. Я поднимаю трубку, и голос в ней просит меня принять звонок от Уинстона Черчилля. Я решаю, что это очередной розыгрыш Питера Устинова; что это он звонит с извинениями, поскольку задержал меня в Риме, и опять не может удержаться от того, чтобы спародировать кого-то знаменитого. Услышав голос, звучащий совсем как голос Уинстона Черчилля, я говорю без малейших колебаний: “А почему бы тебе не пойти куда подальше и не дать мне нормально поработать? Ты же знаешь, я должен был вернуться в редакцию намного раньше…”»
На дворе 1951 год, и у Черчилля, лидера оппозиции без прямого доступа к новостям, к которому он привык в бытность премьер-министром, выработалась привычка по субботам вечером после ужина звонить Джону Гордону, редактору Sunday Express (тираж газеты составлял тогда около 4 миллионов экземпляров. —
К чему же привело хулиганство Гурли?
«На другом конце провода раздается громкое рычание и решительное требование объяснений, явно в стиле Черчилля. Из-за масштаба своей ошибки я на какое-то мгновение теряю дар речи, а когда он ко мне возвращается, приношу многословные извинения. Он, учитывая обстоятельства, принимает их на удивление благосклонно. И говорит, что явно попал не на того шотландца; что хотел поговорить с Джоном Гордоном, с которым обычно общается по вечерам в субботу. Я максимально осторожно отвечаю, что, кажется, сегодня только вечер пятницы и мне очень жаль, но, боюсь, Джон Гордон уже ушел домой.
В трубке тишина, а затем Черчилль заявляет: “Сегодня субботний вечер. Найдите мне Гордона”.
Теперь его голос приобрел резкий, властный оттенок. Я еще раз извиняюсь и говорю, что найду Гордона тотчас же. Судя по всему, я вернулся из Рима даже позже, чем думал. Если сам Уинстон Черчилль говорит, что сегодня суббота, значит, сегодня суббота. Я бегу к кабинету Гордона, но там темно… В коридоре сталкиваюсь с ночным сторожем и спрашиваю его, какой сегодня день. Тот, явно уверенный, что я в подпитии завалился в редакцию из Пресс-клуба, смотрит на меня с жалостью и категорически заявляет, что сегодня пятница… Я спешу назад к своему столу, терзаясь после ругательств довольно глупыми сомнениями по поводу того, дипломатично ли будет сообщить самому Уинстону Черчиллю, что он путается в днях недели. Но когда я возвращаюсь к телефону, то слышу, что Черчилль уже повесил трубку…
На следующий день меня с самого утра вызывают к Бивербруку… Он спрашивает: “Кажется, у вас вчера состоялся любопытный разговор с Уинстоном Черчиллем?” Я киваю, и он продолжает: “Вы согласны, что это величайший из ныне живущих англичан?” Я снова киваю. “И что он опять займет пост премьер-министра?” Еще один кивок. “Вам же не хотелось бы, чтобы кому-то стало известно, что величайший из ныне живущих англичан и наш будущий премьер-министр путается в днях недели?” Я снова киваю. “Ему так много приходится держать в голове; даже такому великому человеку, как он, легко совершить маленькую ошибку — и для этого ему вовсе не обязательно перебрать после ужина с бренди. Пусть это будет наша государственная тайна. Строго между нами. И Уинстоном. Вы должны торжественно пообещать мне, что никогда никому об этом не расскажете”».