Синклер Маккей – Знакомьтесь, Черчилль (страница 45)
«Я честно признаюсь вам, друзья мои, что, когда на всеобщих выборах меня лишили почетной задачи руководить нашей страной, без боли и сожалений не обошлось. Я искренне надеялся, что положение, которое я завоевал в мире, опыт и знания, которые я приобрел, связи с другими странами и лидерами, выкованные в горниле войны, станут отличным подспорьем в это решающее переходное время и в судьбоносной работе ради возрождения жизни и славы Европы, окруженной гарантированным миром во всем мире.
Но я не стану тратить ни ваше, ни свое время на пустые сетования; напротив, вы можете быть уверены, что я без малейших колебаний всецело посвящу себя выполнению любых обязанностей на моем пути…»
Как писал автор репортажа, эти слова оратора были встречены бурными аплодисментами. Несмотря на масштабное политическое землетрясение, ничто не уменьшило ни авторитета Черчилля, ни его популярности в избирательном округе, ни его энтузиазма по поводу участия в жизни региона. Примерно в то же время он стал покровителем Вудфордского оперно-драматического общества, что, по словам его бизнес-менеджера Дона Лича, по понятным причинам «привело в восторг и чрезвычайно взбудоражило» левое крыло электората. Появление Черчилля на местных мероприятиях всегда вызывало взрыв восторга. Однажды его машина проезжала мимо детского праздника, и он, ненадолго заглянув туда, щеголял среди малышей в «цветастой шляпе для вечеринок». Многие ли из присутствовавших в тот день на церемонии в школе Бэнкрофта могли предположить, что этот величественный, но уже пожилой государственный деятель будет продолжать в том же духе вплоть до 1960-х?
Карточный домик. Гарри Трумэн, 1946 год
В кинохронике Universal Studios от января 1946 года показан теплый прием Уинстона Черчилля в Майами — это был начальный пункт его «шестинедельного турне» по США. Естественно, первым делом — после того как он ненадолго отвлекся на красоту местных бабочек, которых всегда обожал, — Черчилль дал пресс-конференцию. На ней он яростно высказался против любых движений к тому, что голос за кадром в кинохронике назвал «мировым коллективизмом».
Пока лейбористское правительство Клемента Эттли билось над восстановлением Британии — в условиях постепенной демобилизации солдат, продолжающегося нормирования продовольствия и жесточайшей экономии, — Черчилль решил отправиться в очередное турне по США. Он никуда не спешил. Он направлялся с юга на север, начав с серф-клуба в Майами. В Вашингтоне, округ Колумбия, Черчилль побеседовал с президентом Трумэном — рандеву прошло заметно теплее, чем их предыдущая встреча в Потсдаме, — и они решили вместе отправиться в тысячемильное путешествие на поезде на родину Трумэна, в штат Миссури.
По пути Трумэн — заядлый игрок в покер — соблазнил Черчилля на несколько партий. Но тот, судя по всему, особыми талантами к картежным играм не блистал.
В какой-то момент, уже практически до нитки обчищенный президентом и еще парой игроков, тоже из Белого дома, Черчилль, извинившись, вышел в туалет. В его отсутствие Трумэн сказал товарищам по игре, что нужно дать сопернику победить, чтобы вернуть его в игру.
Конечно, всегда соблазнительно найти в тех или иных событиях политическую символику: послевоенная Европа лежала в руинах и ждала омолаживающих инъекций в виде американских денег в рамках «плана Маршалла». Трумэн, возможно, видел и в самом Черчилле, и в нации, которую он представлял, что-то жалкое и плачевное. Может, у него было некое ощущение попранной гордости. В конце концов, всего за несколько недель до этого Клемент Эттли выступал перед Конгрессом США, и его заявление о том, что британское правительство планирует начать национализацию ключевых отраслей промышленности, было встречено с явным сомнением. А может, президент США хотел помочь Черчиллю «вернуться в игру», поскольку осознавал важность прочной дружбы с государственным деятелем, явно более созвучным с американским энтузиазмом по поводу свободных рынков, чем премьер-министр?
Возможно, Трумэн зашел чуть дальше, чем намеревался, предоставляя Черчиллю сцену для обращения с посланием ко всему миру. Ведь одна из самых известных речей Черчилля — определившая целую эпоху — была произнесена именно по инициативе Трумэна во время того турне по США, в 1946 году в Вестминстерском колледже в городе Фултон, штат Миссури.
Когда Трумэну пришла в голову эта идея, он написал бывшему премьер-министру Великобритании: «Это чудесная школа в моем родном штате. Надеюсь, вы согласитесь там выступить. А я вас представлю».
Возвращение на мировую сцену. Дин Ачесон, 1946 год
Сегодня из Фултонской речи Черчилля лучше всего помнят фразу «От Штеттина на Балтике до Триеста в Адриатике, железный занавес протянулся поперек континента». Термин «железный занавес» (вероятно, придуманный Гербертом Уэллсом несколькими десятилетиями ранее) обеспечил эту речь продолжительным историческим резонансом: некоторые утверждают, что холодная война — многолетняя вражда между Западом и Советским Союзом — началась именно тогда. Однако Фултонская речь — и ее воздействие на влиятельнейших слушателей тех времен — была гораздо более тонкой и масштабной. Среди сильных мира сего, особенно очарованных тогда риторикой Черчилля, был Дин Ачесон — глава внешней политики кабинета Рузвельта, курировавший помощь лежавшей в руинах Европе.
В последующие годы Дин Ачесон с удовольствием сравнивал Черчилля с Елизаветой I. «И Елизавета, и Черчилль задействовали все свои выдающиеся таланты ума и сердца и максимально использовали все свое безмерное мужество, неиссякаемую энергию, великодушие и здравомыслие, чтобы провести свою страну через два периода величайших угроз в ее истории».
Заняв пост госсекретаря, Ачесон — с глазами хищника, роскошными усами и широкой улыбкой — стал одной из мощнейших фигур разрушенного послевоенного мира. Он стоял у истоков Международного валютного фонда и Всемирной торговой организации, Черчилль пытался укрепить отношения с президентом Трумэном. Но сразу после Фултонской речи в Вестминстерском колледже Трумэн постарался от него отстраниться: британец разжег дипломатический пожар, и американский президент считал, что, учитывая неизбежные скорые последствия, лучше какое-то время держаться от него на расстоянии. Черчилль и Ачесон думали иначе.
Частично проблема заключалась в том, что Черчилль предварительно не уведомил Трумэна о содержании своей речи. Начиналась Фултонская речь вполне безобидно: оратор пошутил, что, кажется, уже слышал о «Вестминстере». Он был одет в почетную академическую мантию, хотя на самом деле не имел права ее носить. Черчилля, казалось, никак не угнетало его недавнее изгнание с политического Олимпа; оно явно не сказалось ни на великолепном языке, ни на структуре его выступления. В любом случае в США его личный статус и слава значили, пожалуй, даже больше, чем влияние его родной страны.
Однако дальнейшие слова речи Черчилля породили в американских политических кругах сильнейшую турбулентность. Дело было не только в предупреждениях относительно агрессивных территориальных амбиций сталинского Советского Союза (хотя Черчилль и старался быть дипломатичным; он заявил, что испытывает «сильный восторг и уважение к храбрым русским людям и к моему боевому товарищу, Маршалу Сталину», и поприветствовал СССР «среди ведущих стран мира», добавив, что «это место занято по праву»).
Однако без явных дипломатических колкостей не обошлось. Оратор использовал не только новый для всех термин «железный занавес», но и словосочетание «особые отношения», говоря о США и Британии:
«Ни уверенность в предотвращение войны, ни непрерывное повышение уровня мировой организации не будет получено без братского объединения англоговорящих народов. Это означает особые отношения между Британским Содружеством наций и США.
Это не общие фразы, и я сейчас уточню. Братская ассоциация требует не только возрастающей дружбы и взаимного понимания между нашими двумя обширными, но родственными системами общества, но и близких отношений между нашими военными советниками, общего изучения потенциальных опасностей, оружия и инструкций и обмена чиновниками и студентами в технических колледжах, разработки средств обслуживания для взаимной безопасности, объединенного использования всех военно-морских и воздушных баз. Это, возможно, удвоило бы подвижность американских морской и воздушной сил. Это было бы усилением британских сил Империи, и это бы привело к экономии финансов…[129]»
С точки зрения ряда американских политиков и комментаторов, этот пожилой империалист призывал США стать партнером Великобритании по империи. Такая идея казалась многим отвратительной — хоть Черчилль и был прав, предсказывая, что силы США будут постоянно базироваться в Великобритании и по всему миру на различных островах и территориях, контролируемых Британией.
Ради спокойствия президент Трумэн запретил Дину Ачесону присутствовать на специальном приеме после выступления Черчилля в Фултоне, устроенном в его честь в Нью-Йорке. Но в Вашингтоне Ачесон и Черчилль нашли нейтральную неполитическую территорию, чтобы вместе отобедать и насладиться обществом друг друга. Впоследствии Ачесон вспоминал ту встречу в своих мемуарах «Присутствуя при создании»[130]: