Синклер Льюис – Том 6. У нас это невозможно. Статьи (страница 48)

Среди арестованных было, однако, совсем мало журналистов из херстовских газет.

Чума подступала все ближе к Дормэсу: малоизвестные редакторы из Лоуэлла, Провиденса и Олбани, не повинные ни в чем, кроме того, что они недостаточно восторженно отзывались о корпо, были арестованы для «выяснения», и прошли недели и месяцы, а о них не было ни слуху, ни духу.

Она подступила еще ближе, когда начали сжигать книги. По всей стране наиболее образованные из минитменов весело жгли книги, которые представляли угрозу для Pax Roniana[19] корповского государства. Эта форма охраны государства, настолько новая, что она едва ли была известна до 1300 года, была введена министром культуры Макгоблином, но в каждой области участникам похода против книг разрешалось изымать книги по собственному усмотрению. В северо-восточной области Дьюи Хэйк назначил цензорами судью Эффингэма Суона и доктора Оуэна Пизли, и составленный ими список вызвал всеобщее одобрение и восхищение.

Суон понимал, что настоящую опасность представляют не такие явные анархисты и нытики, как Дэрроу, Стеффенс и Норман Томас, — подобно гремучим змеям, они производят шум, который предупреждает об их ядовитости. Настоящими врагами являются те, чьи имена освящены смертью и которые сумели под этим прикрытием пробраться даже в самые почтенные школьные библиотеки, люди, столь порочные, что они предавали корповское государство за много лет до того, как оно возникло; и Суон (с энтузиазмом поддержанный Пизли) запретил продажу и хранение книг Торо, Эмерсона, Уитьера, Уитмена, Марка Твена, Хоуэллса, а затем «Новую Свободу» Вудро Вильсона, ибо, хотя в конце жизни Вильсон стал здравым, практическим политиком, до этого он был заражен вредными идеями.

Само собой разумеется, что Суон запретил также иностранных атеистов, как живых, так и мертвых: Уэллса, Маркса, Шоу, братьев Манн, Толстого и П.Г. Вудхауза с его беспринципными насмешками над аристократическими традициями. (Кто знает? Может быть, когда-нибудь он еще будет сэром Эффингэмом Суоном, баронетом корповской империи?) Кое в чем Суон проявил прямо-таки ослепительную гениальность: он был настолько дальновиден, что заметил опасность, таящуюся в томике циничного «Собрания афоризмов» Уилла Роджерса.

До Дормэса доходили вести о сожжении книг в Сиракузах, Шенектеди, Хартфорде, но все это казалось невероятным, как рассказы о привидениях.

Было семь часов вечера. Семья Джессэпа сидела за обедом, когда на крыльце раздались шаги, которых все и ждали и боялись. Миссис Кэнди — даже хладнокровная миссис Кэнди! — в волнении схватилась за грудь и не сразу пошла открывать дверь. Даже Дэвид замер, не донеся ложку до рта.

Голос Шэда: «Именем Шефа», — тяжелые шаги в передней — и в столовую ввалился Шэд, не снимая фуражки, держа руку на револьвере. Скаля зубы и добродушно подмигивая, он воскликнул:

— Здорово! Ищем вредные книги. По распоряжению районного уполномоченного. Пошли, Джессэп — Он посмотрел на камин, для которого когда-то носил дрова, и ухмыльнулся.

— Может быть, вы посидите в соседней комнате… Черта с два я посижу в соседней комнате! Сегодня ночью мы будем жечь книги. Пошевеливайтесь, Джессэп! — Шэд посмотрел на возмущенно побледневщу Эмму, посмотрел на Сисси, подмигнул и с ухмылко» спросил: — Ну, как дела, миссис Джессэп? Хелло, Сисси! Как мальчишка?

Но на Мэри Гринхилл он не посмотрел, и она на него тоже.

В передней Дормэс увидел стоявших с глупым видом четырех минитменов и Эмиля Штаубмейера, с еще более глупым видом прохныкавшего:

— Приказ… понимаете… распоряжение.

Дормэс из осторожности ничего не сказал; он молча повел их наверх, в свой кабинет.

За неделю до этого он отобрал все книги, которые только могли показаться не совсем сумасшедшему корпо радикальными: «Капитал», Веблена, все русские романы и даже «Народные пути» Сэмнера и «Неблагополучие в культуре» Фрейда, книги Торо и других отъявленных негодяев, запрещенных Суоном; старые комплекты «Нейшн» и «Нью-рипаблик» и все экземпляры троубриджевского «За демократию»; он вынес все это из кабинета и запрятал в старый диван на чердаке.

— Я говорил, что здесь ничего нет, — сказал Штаубмейер после осмотра. — Пойдем дальше.

Но Шэд запротестовал:

— Ха! Я знаю этот дом. Я здесь работал раньше… Имел счастье поднимать эти ставни на окнах и выслушивать брань вот в этой самой комнате. Вы не помните того времени, Док… когда я подстригал у вас газоны, а вы драли нос! (Штаубмейер покраснел.) Уж будьте уверены, я знаю, что говорю. Внизу, в гостиной, полно вредных книг.

И действительно, в комнате, которую называли когда гостиной, а когда залом и которую одна старая дева, полагавшая, что редакторы — народ романтический, назвала даже студией, имелось томов двести — триста, преимущественно подписных изданий. Шэд угрюмо смотрел на них, ковыряя шпорой вылинявший брюссельский ковер. Он был огорчен. Он должен найти какую-нибудь крамолу.

Он показал на самое любимое сокровище Дормэса — тридцатичетырехтомного иллюстрированного Диккенса, принадлежавшего еще его отцу, — единственный случаи, когда последний решился на безумное расточительство. Шэд спросил у Штаубмейера:

— А что этот Диккенс… он, кажется, все чем-то был недоволен…школы ему не нравились, полиция и все такое?

— Да, но ведь, Шэд… Послушайте, капитан Ледью, это было сто лет назад…

— Не имеет значения. Дохлая крыса воняет хуже, чем живая!

Дормэс воскликнул:

— Но ведь сто лет назад! Кроме того…

Но минитмены уже вытаскивали тома Диккенса с полок и с грохотом швыряли на пол. Дормэс схватил одного минитмена за руку, в дверях вскрикнула Сисси.

Шэд подскочил к нему и, подставив громадный красный кулак к самому его носу, зарычал:

— Хочешь, чтобы из тебя тут же, на месте, вышибли ли душу? Или отложим до другого раза?

Дормэс и Сисси, сидя рядом на кушетке, смотрели, как книги сбрасывают в кучу. Он держал ее за руку и старался успокоить, повторяя чуть слышно: «тише, тише!» Да, Сисси была красивая молоденькая девушка, и ведь всего только позапрошлой ночью, неподалеку от города, такую же молоденькую красивую учительницу раздели догола, изнасиловали и оставили валяться на снегу.

Дормэс все же пошел посмотреть, как будут жечь книги. Это было все равно, что взглянуть в последний раз на умершего друга.

На свежевыпавший снег навалили кучу щепок, стружек и еловых поленьев. (Завтра на месте столетнего газона будет большое выжженное пятно.) Вокруг костра плясали школьники, воспитанные в духе минитменов, слушатели новых модных курсов счетоводства и никому не известные деревенские парни. Они хватали книги из кучи, охраняемой веселым и довольным Шэдом, и бросали их в огонь. Дормэс видел, как его Мартин Чезлвит взлетел в воздух и упал на горящую крышку старинного комода. Книга раскрылась на иллюстрации Физа, которая в детстве всегда смешила Дормэса.

Он увидел старого мистера Фока, молча ломавшего руки. Когда Дормэс дотронулся до его плеча, старик Фок печально сказал:

— Они забрали у меня «Погребальную урну» и «Imitatio Christi». He понимаю почему, не могу понять. И теперь они их здесь сжигают!

Дормэс не знал, кому принадлежали и почему сюда попали такие книги, как «Алиса в стране чудес», Омар Хайям, Шелли, «Человек, который был четвергом», «Прощай, оружие!», которые горели все в одной куче во славу диктатора и во имя просвещения его народа Костер уже потухал, когда Карл Паскаль протолкался через толпу к Шэду Ледью и закричал ему:

— Слушай, ты! Мне сказали, что вы тут в мое отсутствие ворвались в мою комнату и забрали без меня мои книги!

— Было дело, товарищ!

— И вы сожгли их… сожгли мои…

— Дудки, товарищ! Их мы не сожгли. Это слишком важная улика, товарищ. — Шэд захохотал. — Они в полицейском участке. А мы как раз тебя ждем. Это получилось так кстати, что мы нашли все твои коммунистические книжечки! Эй, вы! Возьмите его!

Итак, Карл Паскаль был первым жителем Форта Бьюла, отправившимся в Трианонский концентрационный лагерь. Впрочем, нет, он был вторым. Первым был простой электротехник (до того незаметный человек, что о нем легко и позабыть), который никогда в жизни и словом не обмолвился на политическую тему. Звали его Брейден. Один минитмен, приятель Шэда и Штаубмейера, хотел занять его место. Брейден был отправлен в концентрационный лагерь. Брейден заявил на допросе у Шэда, что ему ничего не известно ни о каких заговорах против Шефа, за что был бит плетьми. Он умер в темной одиночке еще до Нового года.

Бывалый корреспондент одной лондонской газеты, посвятивший две недели декабря тщательному изучению обстановки в Америке, написал в своем репортаже, а затем сказал по радио в программе Би-би-си следующее: «Ознакомившись с обстановкой в Америке, я убедился, что там не только нет недовольных нынешним руководством, но что народ благоденствует как никогда и полон решимости построить Мужественный Новый Мир. Я спросил весьма известного банкира-еврея, правда ли, что евреев угнетают, и он заверил меня, что «когда до них доходят эти нелепые слухи, они только пожимают плечами».

XXIII

Дормэс нервничал. К нему домой для просмотра личной переписки в его кабинете явилась группа минитменов, возглавляемая не Шэдом, а Эмилем и незнакомым батальонным командиром из Ганновера. Обыск производили достаточно корректно, но с пугающей тщательностью. Затем, по беспорядку, который он обнаружил у себя в столе в редакции «Информера», он понял, что кто-то и тут просматривал его бумаги. Эмиль его избегал. Шэд вызвал Дормэса к себе и грубо его допрашивал о переписке с агентами Уолта Троубриджа, о которой им якобы доложила агентура.