Синекдоха – Табакошка (страница 2)

Янико сунула руки в карманы, поправила хвост, чтобы не мешал, и пошла в сторону конбини, вдоль дороги, по которой едва ползали старые «Тойоты» с мутными фарами. Впереди, за деревьями, виднелись трубы не то завода, не то мусоросжигательного завода – она никогда не узнала точно. Запах формальдегида был слабым, но постоянным, как фон, как шум города, которого не замечаешь, пока кто-то не укажет.

Она прошла мимо пустыря, заросшего бурьяном, где валялись разбитые телевизоры и ржавые велосипеды. Остановилась на мгновение, чтобы достать сигарету, но вспомнила, что уже почти выкурила половину пачки до работы, и решила придержать. Через пятнадцать минут она уже стояла перед стеклянной дверью конбини, вдыхая запах наггетсов и подгоревшего кофе, и её уши опустились в знак покорности перед новым днём.

За прилавком её ждала смена – восемь часов стояния на ногах, улыбок и вранья. Но она умела это делать, не думая. Тело работало само, а мысли плыли где-то далеко, вместе с дымом, который она так любила.

Первый день её истории начинался именно так, как и все предыдущие: с сигареты, с кофе, с тихого отчаяния, которое она научилась не замечать.

Глава 2

Серебряные пуговицы и лимонад

В конбини пахло подогретым рисом, соевым соусом и дешёвым кофе, который стоял в термосе уже часов пять. Янико стояла за кассой, механически пробивая товары, и старалась не смотреть на часы. Её смена началась в девять, сейчас было почти одиннадцать, и за это время она обслужила всего человек пятнадцать – в этом районе никто не спешил тратить деньги до обеда.

Она уже хотела достать сигарету в подсобке, когда стеклянная дверь пискнула и внутрь ввалилась компания. Три девушки. Две из них были обычными людьми, а третья – Имоко.

Янико узнала сестру сразу, хотя та стояла спиной. Серые кошачьи уши, чуть длиннее и острее, чем у самой Янико, и пушистый хвост, который Имоко нарочито высоко держала – чтобы не волочился по полу, но и чтобы был заметен. На ней была форма, которую невозможно было не заметить: тёмно-синий пиджак с золотым кантом, белая блузка с жабо, плиссированная юбка чуть выше колена, и главное – блестящие серебряные пуговицы с гербом, который Янико видела на ученицах гимназии «Сэйрёкан» в Сибуе. Те самые пуговицы, которые мать заказывала у портного на окраине, потому что настоящие стоили как полгода аренды их данчи.

Имоко повернулась, и её взгляд встретился с взглядом старшей сестры. На одно мгновение в зелёных кошачьих глазах мелькнула тень – то ли узнавания, то ли тревоги, – но тут же исчезла, сменившись привычной улыбкой, которая делала её похожей на кошку, нашкодившую, но ещё не пойманную.

– Яни-тян! – пропела Имоко, подходя к кассе. – Какая встреча!

Она говорила громко, явно для подруг, которые остановились у стеллажа с закусками. Янико заметила, как одна из них – высокая, с короткой стрижкой – хихикнула и толкнула другую локтем, показывая на уши Имоко.

– Имоко-тян, у тебя сегодня ушки особенно пушистые, – сказала подруга с длинными чёрными волосами, которую Янико видела пару раз у данчи. – Наверное, слышишь, как у тебя в животе урчит от лимонада?

Имоко рассмеялась – звонко, наигранно, так, чтобы в этом смехе не было и тени обиды.

– Ой, да что вы! Это просто я рада видеть старшую сестру. Она у меня такая красавица, правда?

Она повернулась к Янико и подмигнула, но в этом жесте было что-то механическое. Янико знала эту улыбку – Имоко надевала её, когда хотела казаться милой и беззаботной. На самом деле она терпеть не могла, когда подруги шутили про её уши, но научилась не подавать вида. Это был её талант: притворяться, что всё в порядке, даже когда внутри всё кипело.

– Привет, Имоко, – сказала Янико ровно, без интонации. – Что будешь брать?

Она хотела добавить «как обычно», но сдержалась. Имоко бросила взгляд на стеллаж с напитками, где её подруги уже схватили по банке «Мельника» – дешёвого фруктового лимонада в ярких банках.

– Две банки этого, – Имоко махнула рукой в сторону лимонада. – И… – она понизила голос, – дай-ка мне ещё вон те сладкие палочки, в красной упаковке. Только не говори маме.

Янико взяла две банки «Эбису» и упаковку клубничных палочек с молочной начинкой, которые Имоко любила, но от которых у неё потом болел живот. Она пробила товар, назвала цену, и Имоко достала из маленького кошелька несколько купюр, стараясь не смотреть на сестру.

– Ты сегодня красивая, – сказала она, протягивая деньги. – Прямо как модель из журнала.

– Ага, – Янико взяла деньги, не глядя на сестру. – А ты как всегда в своей «Сэйрёкан». Надеюсь, ты не ходила в ней по Сибуе?

Имоко вздрогнула, но улыбка не сошла с лица.

– Я умная, сестрёнка. Знаю, где можно, а где нельзя.

Она взяла пакет с покупками и уже хотела отойти, но Янико остановила её.

– Имоко.

– М?

– У тебя на воротнике нитка болтается. Не стыдно.

Имоко дёрнула плечом, поправляя пиджак, и на мгновение в её глазах мелькнула настоящая злость, которую она тут же погасила.

– Спасибо, – сказала она сквозь зубы, и отошла к подругам, которые уже стояли у двери, попивая лимонад и рассматривая чей-то телефон.

Янико наблюдала, как они выходят. Имоко обернулась и помахала ей рукой – театрально, как актриса в финале сцены. Подруги засмеялись, что-то сказали, и Имоко снова рассмеялась, но Янико видела, как её хвост на секунду прижался к ногам – признак напряжения, который она не могла контролировать. Имоко умела врать лицом, голосом, ушами, даже улыбкой, но хвост выдавал её всегда.

Дверь закрылась, и в конбини снова стало тихо. Янико вздохнула и посмотрела на часы – до конца смены ещё шесть часов. Она достала из кармана сигарету и, не зажигая, поднесла к носу, вдыхая запах табака. Иногда она делала так, чтобы успокоиться.

– Маленькая лгунья, – прошептала она, глядя в окно, где фигура Имоко уже растворялась в утреннем тумане вместе с её серебряными пуговицами и дешёвым лимонадом.

Она знала, что Имоко ненавидит школу, ненавидит свои уши, ненавидит бедность, в которой они выросли. Но вместо того, чтобы смириться, как Янико, она решила играть в другую игру: притворяться, что она уже не из данчи, что она – ученица престижной гимназии, что её хвост и уши – это просто аксессуар, а не клеймо. Она собиралась поступить в частный университет третьего порядка, «почти настоящая студентка», как она говорила, и, возможно, найти там себе мужа, который не будет обращать внимания на её происхождение.

Янико не верила в это. Она знала, что мир не прощает тех, кто пытается быть кем-то другим, особенно если у тебя кошачьи уши. Но она не лезла в жизнь сестры. У каждой из них была своя дорога, и каждая знала, что в конце этой дороги их ждёт одно и то же – данчи, дешёвый лимонад и сигареты, которыми можно заткнуть все трещины в душе.

Она зажгла сигарету, вышла в подсобку и присела на корточки у вентиляционной решётки, из которой доносился знакомый шорох. Там, в темноте, снова кипела жизнь – тараканы, как всегда, были заняты своими делами. Янико выпустила дым в решётку и подумала, что они, по крайней мере, не притворяются. Они просто едят друг друга и размножаются, и в этом есть что-то честное.

Когда она вернулась за кассу, на прилавке лежала забытая кем-то газета. Она развернула её и увидела статью о новой реформе образования – там говорилось, что чартерные школы, такие как «лесная» школа Имоко, получат ещё меньше финансирования, потому что они «неэффективны». Янико хмыкнула. Она знала, что владелец школы был связан с якудзой и уже лет десять воровал деньги на строительство «спортивного комплекса», которого никто не видел. Но чиновникам было плевать – они тоже получали свои проценты.

Она сложила газету и сунула её в ящик под кассой, где у неё уже лежала пачка старых газет для подстилки в лоток её несуществующего кота. В этом мире всё было связано: якудза, чиновники, школы, данчи, тараканы. И она, и её сестра были лишь крошечными винтиками в этой ржавой машине, которая называлась «японское общество».

Янико вздохнула, поправила уши и приготовилась к следующему клиенту. До конца смены оставалось пять часов пятьдесят семь минут.

Глава 3

Сёгун под одеялом

Вечер опустился на данчи «Солнечный берег» с привычной тягучей медлительностью. За окном квартиры номер 308 остролистные клёны шумели своей ядовитой листвой, и сквозь щель в занавеске пробивался оранжевый свет уличного фонаря, раскрашивая пыль, танцующую в воздухе, в цвет ржавчины. Янико сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и курила. Пепельница перед ней была уже полна, но она не замечала – её взгляд был устремлён в пустоту, туда, где стена отслаивалась кусками, обнажая пожелтевшую газету 1969 года.

Она думала о матери. Почему-то сегодня, после смены в конбини, после того как она в очередной раз простояла восемь часов за кассой, улыбаясь клиентам, которые не смотрели на неё, – после всего этого её накрыло. Не тоска, нет. Что-то другое, более тягучее и тёплое, как тот запах жареной картошки и сигаретного дыма, который витал в их старом доме в Тотиги, когда она была маленькой.

Отец всегда был добрым. Янико помнила его руки – мозолистые, с жёсткими ногтями, пахнущие машинным маслом и бумагой. Он работал в Toshiba, в отделе документации, и каждый день уходил в половине седьмого утра, надевая неизменный серый костюм, который мать называла «крысиной шкурой». Он никогда не жаловался. Даже когда мать устраивала скандал из-за того, что он принёс недостаточно денег на её новый халат или на поездку в Токио за покупками или на Окинаву на море, он просто улыбался своей мягкой, чуть виноватой улыбкой и говорил: «Прости, Ацуко-тян, в следующем месяце, может быть, будет бонус».