Синди Пон – Желание (ЛП) (страница 2)
Полумесяц светил тускло, его закрывали облака и газы. Вокс на запястье слабо светил, но я без проблем шел по тропам, дважды останавливался, чтобы перевести дыхание. Каждый раз я опускал заложницу, ее голова ложилась мне на бедро, я не знал, как еще устроить ее. Она казалась нечеловеческой в этом стеклянном шлеме. Пришельцем. Неоновые розовые линии сияли в темноте, ее открытые нежные ладони висели по бокам.
Как мы могли уйти так далеко от того, что значило быть человеком? Я мог снять ее шлем, но это было бы жестоко. Я ухмыльнулся из-за иронии.
Я встал, забросил девушку на плечо. Она уже не казалась легкой, я словно тащил слона, и мои руки немели. Наконец, я заметил выступ острых камней, где нужно было повернуть. Тьма поглотила меня, я шел между густыми кустами и огромными деревьями. Три года назад оползни после страшного тайфуна дополнило сильное землетрясение, и снесло дома, дороги и чайные домики. Половина Янминьшаня сгорела. Выжившие сбежали, а из-за экономического кризиса и слухов, что гора проклята, никто не пытался здесь все отстроить.
Теперь место, что было красивым, было заброшенным, диким, и остались тут только мертвецы. И я. Если кто и жил в Янминьшане, я их не встречал.
Я считал шаги, ноги дрожали от усилий. Около четырехсотого шага я заметил первый фонарь, сияющий, как цветочный дух. Я установил их на последних пятидесяти шагах к дому. Каждый фонарь работал о солнца. Пот заливал глаза, но я был слишком близко, чтобы останавливаться. Тяжелая деревянная дверь лаборатории открылась по моему приказу, я прошел внутрь, уложил девушку на койку в маленьком кабинете, что служил мне спальней.
Я опустился на пол и обхватил руками колени, сидел так, переводя дыхание.
Оставив ее, я разделся и помылся в самодельном душе, желая, чтобы там была холодная вода, а не теплые брызги. Мышцы дрожали, пока я тер себя мылом, сох и одевал шорты. Входная дверь отзывалась на мой голос, но я не рисковал, нашел в зеленом столе ключ. Я запер нас, а потом повесил ключ на шнурок, а потом и себе на шею.
Я не посмотрел на ю-девушку еще раз, а рухнул на потрепанный диван в главной комнате и тут же провалился в утомленный сон.
• • •
Что-то заставило меня проснуться, и дело было не в свете дня. Мои глаза открылись, и я увидел, что ю-девушка смотрит на меня, ее шлем был в дюйме от моего носа. Я впервые разглядел ее лицо. Над ней не сильно поработали, насколько я видел: у нее были миндалевидные глаза, скругленный нос и полные губы. Ее глаза были светло-карими, как разбавленный кофе с фальшивыми сливками, какой я покупал. На ее ладони остался синяк там, где я вонзил иглу. Она отпрянула, увидев, что я проснулся. Я посмотрел вниз, вспомнил про ключ и пожалел, что не оделся лучше прошлой ночью.
— Это была просто предосторожность, — сказал я, голос хрипел. Я кашлянул и сел. — Ты бы не смогла уйти, даже если бы вышла.
Она стояла надо мной, в свете дня казалась еще тоньше, сплошные длинные линии и острые углы.
— Черный ход заблокирован, — сказала она на идеальном мандаринском китайском.
Ее голос удивил меня. Густой, как черный шоколад, более женственный, чем она выглядела.
— Оползень, — сказал я.
Она кивнула и вытащила руку из-за спины, показывая тупые ножницы, что я хранил в столе.
— Я могла убить тебя во сне.
— Тебе пришлось бы постараться, — я встал, потянулся к чистой рубашке, висящей на спинке деревянного стула. Она была черной, как почти вся моя одежда.
— Эти ножницы из другого века, — я надел рубашку, потом синие джинсы и провел рукой по окрашенным в светлый волосам, ощутив вдруг самоуверенность. Я снял ночью маску, решив, что проснусь раньше девушки. Теперь это было бессмысленно, но видеть друг друга лицом к лицу было странно. Мы стали обществом, что редко показывало лица незнакомцам.
Что теперь?
Мы долго смотрели друг на друга. Если бы она была кошкой, ее хвост подрагивал бы.
— Сколько ты хочешь? — спросила она.
Я потянулся за ножницами, она отдала их без возражений, но сказала:
— Их остроты хватило бы, чтобы пронзить твое горло.
Я замер, удивленный ее смелостью. Может, если бы я не проснулся вовремя, я бы сейчас истекал кровью на диване. И игра была бы окончена.
— Ты голодна? — спросил я.
Она прищурилась и покачала головой.
— Ты точно хочешь пить. Сон-чары такое делают, — я прошел по комнате к кухне в углу и открыл холодильник, схватил бутылку вычурной ю-воды, очищенной и обогащенной боги знают чем. Одна такая бутылка стоила больше недельной зарплаты большинства мэй.
Она села на деревянный стул, покрутила бутылку в руке, изучая ее.
— Она не запачкана, — сказал я. — И крышка нетронута.
Она подняла голову.
— Как мне это пить?
Ах.
— А ты не снимала…
— Нет. Никогда в ненастроенном помещении.
— Здесь воздух не загрязнен, — соврал я.
— Я не могу никого вызвать через шлем.
— Конечно, — я знал, что она попытается позвать на помощь, как только придет в себя. — Я заглушил сигнал.
Она моргнула несколько раз, ноздри раздувались.
Я отвел взгляд, подавляя сочувствие.
Девушка потянулась к воротнику и сняла шлем. Он отцепился с тихим шипением. Ее хвостик высвободился, черный, неокрашенный. Запахло клубникой, и я растерянно отпрянул. Я ожидал, что ю-девушки без запаха или пахнут как больница, как образец, который долго держали в банке.
Не как свежая сладкая клубника.
Ее глаза слезились, она впервые в жизни вдохнула загрязненный воздух. Она согнулась и закашлялась. Я схватил ее бутылку и открыл крышку.
— Пей.
Она так и сделала, глотала воду, словно та могла спасти ей жизнь. Наконец, она вытерла рот платком, что был в ее рукаве, прижала его к глазам.
— Как вы дышите этим каждый день? — спросила она ослабевшим голосом.
— Потому мы и живем недолго, — ответил я.
Она уронила платок и посмотрела на меня покрасневшими глазами.
— Не смешно, — сказала она.
Я улыбнулся.
— Я этого и не добивался, — я сел на старый диван, чтобы между нами было расстояние. Она была красивой, я к такому не привык. Она была не как большинство ю-девушек, гонящихся за последними трендами красоты, внедряющих в тело модификации, меняющие им нос, губы, бедра, зад, зависело от тренда. Ю-парни улучшали себе мышцы и покупали точеную челюсть. Но мода менялась, и ю меняли себе внешность почти каждый месяц. Мэй не могли такого себе позволить, им оставалось наносить макияж, использовать татуировки, что держались долго, и красить волосы.
Молодежь Тайпея стала хамелеонами. Мы не могли изменить смог, что окутывал наш город, но могли управлять своей внешностью, и каждый облик был ярче и круче предыдущего.
Она допила воду и с опаской посмотрела на меня.
— Как тебя зовут?
— Серьезно? — рассмеялся я.
Она подняла плечи.
— Думаю, ты на год старше меня. Восемнадцать. Родился в год лошади, — она кивнула на темную одежду, висящую на некоторой мебели в комнате. — Я буду звать тебя Темным конем.
Я чуть не улыбнулся, но вместо этого вытащил свой нож-бабочку и начал кружить его между пальцами и в ладони. Это помогало мне думать. Она напряглась, впилась руками в ноги. Она боялась, что я использую свое преимущество. Нет, и мне пришлось побороть желание успокоить ее и объяснить.
— Зачем все это, Ро? — ее голос прервал мои мысли.
Зачем все это, Ромео?
Она не говорила так в романтическом смысле, она говорила о трагедии.
Я оглядел комнату ее глазами. Я жил в заброшенной лаборатории, что принадлежала университету Янминьшань, экспериментальный «дом» был на пополняемой энергии. Когда-то люди думали, что планету можно сохранить такими способами. Можно, но мало людей это заботило. Богатые были слишком богатыми, бедные — слишком бедными, а средний класс, будем честными, был теми же бедняками, но с домами побольше, машинами получше. Теперь большая часть не доживала до сорока, и это заботило нас еще меньше.
В моем доме было только три комнаты: кабинет, ванная и эта главная комната, где была и маленькая кухня. Здесь был большой круглый обеденный стол с парой разных стульев, потрепанный желто-бирюзовый диван, которому было не меньше сорока лет, металлический стол и деревянный стул, на котором сидела она. Большие окна на южной стене выходили на густые заросли снаружи.
Я трижды подбросил нож, наслаждаясь щелканьем лезвия и рукоятей, а потом пожал плечами.
— Похищать в черном проще.