Син Кёнсук – Глубокая печаль (страница 20)
Это была женщина, которую даже Ынсо не называла матерью, хотя бы и невзначай. Именно поэтому Вану показалось странным и он был удивлен, что эти слова сказал не кто иной, а эта женщина. После этого он решил писать письма не на домашний адрес Ынсо, а ее знакомой. Даже переписка доставалась им с такими трудностями. Неужели и теперь Ынсо скажет, что хочет выйти за него замуж?
Душа Вана похолодела: «Не хочу, чтобы мое имя, в какой бы то ни было ситуации, жители Исырочжи произносили с оскорблением, хотя бы даже устами матери Ынсо». Раздумывая то над одним, то над другим, Ван начал раздражаться и быстро закрыл глаза.
Казалось, Ван только и делал, что лежал на траве, но через некоторое время неожиданно взял Ынсо за руку.
– Что мне нужно сделать для тебя?
Молчание.
– Ты мне скажи. Что мне нужно сделать, чтобы тебе было хорошо?
Молчание.
– Опять будешь молчать?
– Если сказал, что будешь звонить, звони.
– Что?
В темноте Ынсо повернула голову к Вану. Он не знал, что ответить, и усмехнулся:
«Всего лишь и надо-то позвонить?»
– Сказал, что позвонишь, а сам не звонишь, время идет, и мне так тяжело ждать твоего звонка, что кажется, что я вот-вот умру. Понимаешь ли ты это? А я-то проверяю, вдруг неправильно положила трубку, поднимаю и снова кладу ее, боюсь, что не услышу твоего звонка, и не делаю ничего, что бы могло его заглушить.
Думаешь, только один раз тебя так ждала? Однажды, пока ждала звонка – только одного-единственного звонка, – услышала, как работает холодильник, и тогда выдернула провод холодильника из розетки. Пока жду тебя, не могу делать ничего другого.
А когда раздавался телефонный звонок, но это был не ты, рушились все мои надежды, до такой степени, что мне хотелось презирать того, кто в тот момент позвонил мне.
– Ынсо!
– Да, я стала такой. – И подумала: «Я стала такой. Из-за тебя хочу умереть, из-за тебя мне не хочется жить. – Ынсо прикусила губу. – Если ты скажешь, что позвонишь через пару дней, я уже с того момента ничего не могу делать, потому что жду твоего звонка. А все остальное только раздражает меня.
Ты даже не обещал со мной встретиться, только всего лишь и сказал, что позвонишь, а я начинаю думать, что бы мне надеть, не подстричься ли мне, не подровнять ли ногти, так и провожу время в этой суете.
Кое-что даже произошло со мной однажды. Как-то я шла по улице и увидела наклеенную на стене афишу. Там было написано:
″Любовь – это когда не жалеют времени друг для друга″.
Я сразу же вспомнила о тебе. Ведь с какого-то момента ты перестал уделять мне время. И, стоя перед этой хорошо приклеенной клеем афишей, поняла, что ты меня не любишь. Тогда все и рухнуло в моей жизни – это по сей день продолжается. Да, я стала такой».
Чувства – страшная вещь, слишком уж они мучительны.
Ынсо до боли сжала пальцы рук. Иногда задумывалась, а не получает ли она наслаждение от своего такого мучительного положения? Когда смотрела журналы и видела там стройные ноги иностранных моделей, она смотрела на них глазами Вана. Кроме того, и когда смотрела телевизор – ведь где-то сейчас он тоже смотрит на эту модель, и какие мысли возникают у него в этот момент? Как только ловила себя за этими мыслями, и журналы, и телевизор становились мучением.
«Да, я стала такой. – Ынсо посмотрела на мерцающие над ней звезды. – И вот с такой истерзанной душой, знаешь, что произошло дальше?
Однажды, совершенно случайно, когда я увидела свои глаза в зеркале, я вспомнила, как ты раньше сосчитал мои ресницы и сказал: ″Сорок две!″
Каждый раз, вспоминая это, всего лишь от одной этой мысли мне кажется, что я обрела весь мир, и я жила этим. Если уж ты сосчитал ресницы, то ты, без сомнения, любишь меня. Я боялась, что в мое отсутствие ты можешь позвонить, и я уходила от друзей, не посидев с ними и часа, даже выходила из кинотеатра на середине фильма».
– Не понимаю, зачем ты хочешь сломать свою жизнь? – произнес Ван.
Ынсо, недоумевая, посмотрела на Вана: «Что это он такое говорит?»
– Я не сломать хочу, а найти.
– Я не могу стать таким, каким ты придумала меня, и быть достойным твоей заботы.
Молчание.
– Помнишь, ты мне рассказывала о ночном полете?
Молчание.
– Ты рассказала, что когда-то ночью один самолет упал в пустыне. И пилоту, потерпевшему крушение, пришлось ночевать в самом сердце пустыни. Рев шакалов. Холод. Небо ли это или песок, песок ли это или небо, было не различить. И в этом безнадежном положении – в той холодной ночной пустыне – пилота спасло воспоминание о детстве. Ты мне сама об этом рассказывала.
Не зная, куда двигаться дальше, пилот лег спать на песок головой в ту сторону, где, он предполагал, должна находиться его родина. Он лежал и ночь напролет вспоминал кваканье лягушек в болоте за домом, где он родился и вырос, голос матери, закат солнца, вспоминал и вспоминал, чтобы выжить.
Начиная засыпать, он думал, что в этот момент его домашние всем сердцем верят, что он жив. Только думая об этом, он выдержал.
Ынсо молчала.
– А в какой стороне Исырочжи отсюда? – пытался завести разговор Ван.
Молчание.
– Если я вот так лягу, моя голова направлена в сторону Исырочжи? Сейчас уже смутно помню, но, кажется, летними ночами Большая Медведица в Исырочжи располагалась прямо у изголовья.
Лежа на траве, Ван перевернулся на бок и посмотрел в сторону, где, по его мнению, находится его родная деревня Исырочжи. Потом потянул Ынсо к себе поближе и подложил свою руку ей под голову. Черные волосы Ынсо упали на руку Вана, и звездное небо тут же закружилось в глазах Ынсо.
– Отец, наверное, тоже там наверху.
Молчание.
Пытаясь унять щемящую тоску в душе, Ынсо дотронулась своей ладонью до лица Вана – лицо было холодным.
– Я ничего не чувствую. На что бы ни смотрел, ничто не впечатляет. Что бы ни говорил, кажется, что это не мои слова и не мои чувства, что я это уже где-то от кого-то слышал. Когда начинаю вспоминать, то вдруг ловлю себя на том, что это уже или видел по телевизору, или слышал во время выпивки. Я истощился из-за своего дурного отца, все силы на него потратил. И все же, если уж говорить о живых чувствах, то именно ты дала возможность мне их пережить. Хотя и в прошлом, но это было.
Молчание.
– Ты хотела, чтобы я ответил?
Молчание.
– Люблю ли я тебя? А я не знаю, любовь ли это или нет. Говорят, что у любви нет середины. Если это любовь, то это любовь. А если нет, то нет. И я согласен. Я слишком занят, слишком много работаю. Если ты считаешь любовью уделенное тебе время, то мне нечего сказать в оправдание. Если так, значит, у меня ничего не получилось. Потому что я не могу на это ответить даже за три-четыре часа, которые в моем распоряжении. То неожиданно надо ехать в командировку, то допоздна надо работать, то в любой момент появляются клиенты, которых тоже надо уважить. Я не жалуюсь на это, буду стараться до конца. Я на самом деле хочу преуспеть. И что поделаешь, если я не могу сейчас иначе?
Молчание.
– Я уже забыл, когда в последний раз видел такое небо.
Какая-то птица вспорхнула из зарослей травы и, шумно размахивая крыльями, пролетела над их головами.
– Я все забыл. Забыл, как выглядит Исырочжи. Забыл, что происходило там. Если бы я был на месте пилота в пустыне, даже не знал бы в какую сторону лечь головой, так как у меня не осталось ни одного воспоминания о родном селе. Я все забыл. Единственное, что помню, – там была ты. И в темной ночи мне помогали мысли о тебе. Да, именно так. Потому что для меня Исырочжи – это ты. Это все, что я могу тебе сказать.
Ынсо протянула руку и провела по лицу Вана – нащупала лоб, брови, нос, губы, подбородок: «Когда лицо этого мужчины становится таким скучным и безразличным, так сильно хочется вернуть то время, когда не было никакого желания еще раз его увидеть, – время без тоски по нему. А изменилось бы от этого его лицо? Наверняка оно осталось бы прежним. И что ж это такое зацепило мою душу в этом лице?»
– Мне не трудно сказать, что я люблю тебя, но…
Молчание.
– Извини, что я так сильно разочаровал тебя.
Рука Ынсо, бродившая по лицу Вана, упала без сил: «Он чем-то напоминает мою мать». И на место неизменных отношений к этому мужчине, на место страстного желания увидеть его где угодно, на место ностальгии о нем вдруг проникли мысли из различных страшных снов, которые вызвали горькое желание заплакать.
«Мама», – Ынсо почувствовала, как сжалась все в груди. Она подняла глаза к нависшим над нею звездам, закрыла глаза и снова открыла их. Хотя мать и была дома, Ынсо всегда казалось, что она куда-то может уйти. Даже слыша шаги матери во дворе, непонятно отчего, она чувствовала себя одиноко.
Вспомнилось детство. Как-то раз маленькая Ынсо проснулась на закате солнца от дневного сна. Это было тогда, когда мать вернулась после своего двухлетнего отсутствия и решила снова жить в их доме.
Солнце уже садилось, когда Ынсо открыла глаза, в комнате уже начало смеркаться, сквозь оконное стекло пробивались тускнеющие солнечные лучи. И тогда, в этом полумраке, Ынсо заплакала. Мать тогда поставила вариться рис, и комната постепенно наполнилась запахом чего-то жареного. Было слышно, как она набрала в кладовке ячмень и рассыпала его по двору, созывая куриц, а потом ходила то на кухню, то на родник.
Все эти признаки присутствия в доме матери показались тогда Ынсо коротким сном, который снится перед самым пробуждением. Когда же мать открыла дверь ее комнаты – на внезапный плач, – Ынсо бросила в нее свою подушку. На самом же деле ей так хотелось броситься в ее объятия!