Симона Вилар – Замок на скале (страница 11)

Он увидел себя сидящим на лестнице в какой-то тесной башенке, а снизу и слева слышались грозные выкрики и лязг сшибающихся мечей.

– Ты сию же минуту уберешься из Линлитгоу, Генри, – грозно произнес Олбэни. – Клянусь святым Эндрью, мне осточертела роль твоего ангела-хранителя. Чего ради, если ты сам все время стремишься отправиться в преисподнюю?

– Какого дьявола, Стюарт! – рванулся англичанин. – Мак-Кеи встали на мою защиту, и я не брошу их! Я сейчас же кликну своих людей, и мы постоим за славного Родрика и его парней.

– Генри, твои люди перебиты Дугласами все до единого. Твой Бан… Бан… тьфу, твой оруженосец только что доложил мне об этом. Сейчас он ожидает тебя в конюшне с оседланными лошадьми, проводником и охранной грамотой. И если ты не прочь когда-нибудь еще поохотиться в английских лесах, тебе следует немедленно делать ноги отсюда.

Бекингем с трудом поднялся.

– Но я не могу, Александр. Я готов скорее умереть, чем оставить Мак-Кеев на произвол судьбы.

– Силы небесные! Где видано, чтобы англичанин торопился сложить голову за шотландцев? И это говорит потомок Плантагенетов! Уезжай, Генри Стаффорд. Этим гэльцам не привыкать сражаться. И если они не истребят друг друга, то скоро разойдутся. Знаешь их поговорку: «Cogan na schie!»[25]? Так и случится, ибо в замке Линлитгоу им сражаться не так вольготно, как среди скал или на Терновом Болоте. Вам же, сэр «Вспоминай меня часто», Яков Стюарт никогда не забудет того, что вы учинили в Рождественскую ночь в его замке. Как он радовался, что наконец удалось примирить эти кланы! И Господь свидетель, если вы не покинете Линлитгоу или вас не прикончат Дугласы, то уж мой августейший братец позаботится о том, чтобы следующую ночь вы провели в Толбутской тюрьме, будь вы хоть трижды посол и четырежды англичанин.

Олбэни был зол так, что его просто трясло. Лицо его исказилось судорогой, оттопыренные уши вздрагивали. Подумать только, он столько сил потратил, чтобы приручить безмозглого Стаффорда, а теперь из-за безрассудства этого молодца все готово рухнуть! Поэтому он лишь хмуро кивнул, когда Бекингем наконец смирился и искренне пожал ему руку, поблагодарив за хлопоты.

Олбэни провел его через боковой ход к лестнице, ведущей во внутренний двор, и выругался вслед, глядя, как англичанин, прихрамывая и насвистывая, заковылял вниз по ступеням.

«А еще говорят, что самые легкомысленные люди на свете – французы! Видит Господь, они просто не знают Стаффордов из Уэльса. По крайней мере, этого Стаффорда».

Он еще постоял у бойницы, вслушиваясь в завывание ветра, пока не уловил сквозь шум непогоды лязг цепей и глухой звук опускаемого моста. Сегодня у привратников беспокойная ночь – то полночи Дугласы мотались туда-сюда, теперь уезжает английский посол. Дай-то Бог, чтобы они не разглядели, кто это, иначе те же Дугласы скоро опомнятся и начнут травлю зверя.

Новый порыв ветра ударил в заснеженный проем, и Олбэни до самых ушей поднял меховое оплечье камзола. И только сейчас разглядел, что на дворе уже вовсе не такой непроницаемый мрак.

Рождественская ночь заканчивалась.

2. Мелроз

То, что дорога будет тяжелой, Генри понял, едва выйдя во двор: приходилось брести, увязая по колено в снегу и сгибаясь под дикими порывами ветра. Он вздохнул облегченно, только когда перед ним открылись двери конюшни и оттуда шибануло кисловато-теплым запахом. Отряхивая снег, герцог вступил под ее сводчатый портал и плотно закрыл за собой дверь. Откуда-то возник Ральф Баннастер.

– Святые угодники! Милорд, я уже не надеялся увидеть вас живым! Конюхи сказали, что Дугласы ни за что не выпустят вас. И я… Ох, милорд! Видели бы вы то, что довелось увидеть мне. Все наши ребята изрублены, и там столько крови, что под ногами хлюпает!

По круглому лоснящемуся лицу оруженосца текли слезы.

– Я видел кое-что похуже, – мрачно буркнул герцог и, прихрамывая, направился в глубь конюшни.

– О сэр Генри, ваша нога… Ее следует немедленно перевязать.

В это время к ним подошел закутанный в плащ шотландец и возразил, что сейчас некогда этим заниматься, и чем скорее они покинут замок, тем больше надежды на то, что они спасутся. С этими словами он протянул герцогу охранную грамоту. Генри понял, что это и есть обещанный проводник, и послушно последовал за ним. Однако через миг он уже разразился ругательствами:

– Дьявол, и еще раз дьявол! Это не моя лошадь! Ральф, что здесь происходит?

Ральф развел руками и указал на проводника. Тот пояснил:

– Герцог Олбэни велел предоставить вам именно этих лошадей. Ваши испанские кони долго не выдержат в этакую вьюгу, да еще по бездорожью. Маленькие гэллоуэйские лошадки лучше годятся для такого пути, а герцог Олбэни обещал вернуть вам ваших лошадей, едва только представится возможность.

Генри не очень в это поверил. Олбэни давно зарился на его гнедого испанского жеребца, однако герцог не стал спорить, а покорно взгромоздился на бурую косматую лошаденку. Раненая нога болела, и при каждом движении из раны выступала кровь. К тому же кровила и рана на руке. Бекингему было не до того, чтобы прикидывать, как нелепо выглядит его рослая фигура на кургузой лошадке.

Под косыми закручивающими вихрями снега они пересекли двор и, предъявив грамоту, приказали стражникам пропустить их за ворота. Здесь дорога сразу пошла под уклон. В стороне мелькнула кипящая вода озера, и герцогу, кутающемуся в плащ, показалось невероятным, что оно до сих пор не замерзло.

Они миновали селение у холма, где даже собаки не лаяли, спрятавшись от холода. Брезжил рассвет, но нигде не было ни огонька. После Рождественской ночи люди не торопились браться за привычные дела и старались подольше оставаться в теплой постели. На повороте дороги герцог оглянулся через плечо на исчезающую в сумраке громаду замка Линлитгоу и невольно пробормотал слова благодарственной молитвы.

Вскоре он понял, что Олбэни был прав, посадив их на этих лохматых лошадок. Взрывая мускулистыми ногами снег, они бежали и бежали, словно не зная усталости, зато сам Генри чувствовал себя все хуже и хуже. Он терял все больше крови и слабел. Когда они снова проезжали через какое-то селение, он окликнул проводника и сказал, что ему необходима перевязка. Шотландец что-то ответил, но ветер унес его слова, и они продолжали в прежнем темпе вести счет милям. Генри счел унизительным для своего достоинства вновь обращаться с просьбой к слуге.

С рассветом ветер немного утих, но снег сыпал по-прежнему, застилая все вокруг пухлой белой пеленой. Генри был словно в тумане от усталости и боли и не замечал, как и куда они едут, предоставив своей лошади бежать, как ей хотелось. Но когда наконец близ какого-то монастыря они сделали привал, герцог почувствовал, что не может сойти с седла.

В воздухе плавал колокольный звон, повсюду виднелись укутанные до самых глаз фигурки людей, направлявшихся к торжественной заутрене. Вблизи жилья витали запахи праздничных блюд, но герцог так ослабел, что даже мысль о еде вызывала у него отвращение. Опираясь на плечо Баннастера, он вошел под своды монастырской прихожей, где в камине пылал огонь и было так тепло и тихо, что это место казалось сущим раем. Откуда-то долетало пение монахов, на скамье в углу жались нищие в отрепьях, которых монахи приютили на время ненастья. Нищие с жадностью подчищали миски с бобами и беконом, которыми побаловали их в это праздничное утро святые отцы.

Баннастер бережно усадил своего господина поближе к огню, проводник же отправился искать брата-лекаря. И герцог, и его оруженосец молчали, ибо шотландец сказал, что выговор тотчас выдаст их с головой.

Вскоре появился монах-врачеватель. Он осторожно разрезал набухшую от крови штанину герцога и запричитал, качая выбритой головой:

– Господи, прости своих грешных чад, ибо творят бесчинства даже в праздник светлого Рождества!

Генри молчал. Его лихорадило, и вновь начало нестерпимо ломить виски. После того как монах тщательно обработал и зашил рану на ноге и перебинтовал руку, Бекингем на какое-то время почувствовал себя совсем разбитым. Казалось немыслимым, что опять придется сесть в седло и продолжать путь. Брат-прислужник принес им поесть, проводник и Ральф с жадностью набросились на еду, Генри же едва заставил себя проглотить несколько кусков. Зато он выпил много подогретого вина с корицей, это несколько приободрило его, и он попросил еще. Монах внимательно вгляделся:

– Вы, я вижу, англичанин, сын мой?

Генри кивнул. Не было смысла отрицать, и он лишь пожал плечами под осуждающим взглядом проводника.

Весь остаток дня они двигались без остановок. Проводник твердил, что теперь люди Дугласа непременно проведают, по какому пути они направились, и будет лучше, если беглецы успеют оказаться как можно дальше. Генри кивнул, хотя и не понимал, как их смогут отыскать, ведь они ускакали уже далеко. К тому же он вновь стал чувствовать себя скверно, навалилась слабость, его лихорадило, дыхание обжигало огнем, а когда он кашлял, в груди ворочалась боль.

Снег все валил. У Генри кружилась голова от нескончаемого круговорота метели, и он предпочел не смотреть по сторонам. Опустив капюшон на лицо, он угрюмо глядел на дорогу перед собой, понуро сидя на своей неутомимой лошадке. Все кости его ломило, в спине покалывало, грудь жгло огнем. Раненая нога онемела, и он с трудом правил конем одной рукой.