Симона Вилар – Ведьма и тьма (страница 43)

Тут Калокир осекся, заметив, как на него смотрит князь – испытующе, пристально, – и умолк. Но ненадолго. Улыбнулся через минуту:

– Это ведь ты сказал когда-то: «Дружба правителя, который никогда не знал поражений, – уже птица счастья в руке».

– Может, и говорил. – Князь отставил опустевшую чашу. – Но ты мне другое скажи: как сам-то думаешь возвыситься? У вас императоров свергают столь же часто, как христиане рушат изваяния наших богов. Но потом… потом я эти изваяния вновь поднимаю. Могу и тебя этак… Что думаешь?

Калокир невольно почувствовал внутреннее сопротивление. Он не идол, а человек: воин, интриган, политик. И для него главное сейчас – чтобы Святослав поверил ему, понял его.

Он повернул к князю побледневшее от волнения лицо. Скулы его напряглись, темные глаза засверкали.

– Первым делом я хочу отомстить убийце Никифора Фоки Иоанну Цимисхию. К этому взывают кровь родича и моя честь.

Святослав согласно кивнул – это он понимал.

– А когда отомщу… Соберу войско и пойду с этой силой на Константинополь… В империи всегда найдутся те, кто поддержит смелого и удачливого. И кто воспрепятствует мне предъявить права на трон? Мне, мужу дочери самого Константина Багрянородного! Ведь Никифор Фока надел корону лишь потому, что обвенчался с вдовой своего предшественника, хотя в юности базилисса Феофано в таверне прислуживала. Моя же невеста рождена в пурпуре! И до тех пор, пока Феодора Багрянородная будет нашими глазами и ушами при дворе, мы будем знать все замыслы и планы Цимисхия. О, Феодора постарается! Она любит меня безмерно и едва ли захочет вернуться в монастырь. А со мной, с нами…

– Но опереться ты хочешь на мое войско, так? – распрямив ноги, поднялся с кресла Святослав.

Ростом он был ниже ромея, но в тот миг показался Калокиру исполином, от которого зависит его судьба. И он опустился на колено перед князем-язычником.

– Да, вся моя надежда на тебя, архонт Руси! Ведь ты сам сказал, что полюбил меня. – Он резко вскинул лицо, глаза его сверкали под черными прядями. – И я полюбил тебя, Святослав. За удаль твою и смелость, за то, что летишь, как сокол, расправив крылья. И если поможешь мне… Князь Олег ходил на Царьград, твой отец добился успеха, заставив уступить империю. Неужели же ты не испытаешь удачу? Я поклянусь тебе, что, если поможешь мне, Болгария вся будет твоей! И я тебе в этом помогу, как помогал до сих пор. Я твой, Святослав. Подумай, вместе мы весь мир перекроим, как пожелаем!

Князь замер, глаза его загорелись. Теперь он дышал так же бурно, как и Калокир. Помнил он, как Олег щит свой на врата Столицы Мира прибил, как отец его, Игорь, хоть сперва и был бит ромеями, но потом поквитался и дань с Византии великую взял. Чем же он хуже? Дань-то при нем Царьград перестал выплачивать. И если он…

Князь силой заставил себя опомниться. Прошелся по покою, заложив руки за спину.

– Всякое еще может случиться, Калокир. Тот же Цимисхий, может, и подтвердит со мной договор. Трон под ним пока шаток, а я тут господин. А потому не теряю надежды, что он выполнит взятые на себя Никифором обязательства. И вот что я тебе скажу: если он со мной мир поддержит и примет мои условия насчет Болгарии…

– Не примет! – выпрямившись, возразил херсонесец. – Говорю же, Иоанн Цимисхий изначально был противником союза Византии с тобой. К тому же ты в Болгарии стал старых богов возвеличивать, а это разгневало Константинопольскую церковь, и патриархи наверняка потребуют от нового императора вернуть Болгарию в лоно Христа. О, они и Никифора против тебя настраивали, да уж больно тот был суров и независим. Однако новому императору поддержка Церкви необходима. Он по их наущению саму базилиссу Феофано сослал, соратников своих казни предал. И если они ему прикажут…

– Вот мы и поглядим, на что он решится, – уже спокойнее произнес Святослав. – Согласится признать мою власть в Болгарии, выплатит обещанное… тогда я еще подумаю, ладить ли мне с ним или воевать. А не согласится… Клянусь Перуном, я даже рад буду его упрямству. Ибо тогда он сам вынудит меня идти на него. Пока же… Пока наши суда стоят в гавани Золотого Рога[90], пока мои купцы торгуют на рынках Царьграда, я наши уговоры с базилевсом первым нарушать не стану!

Калокир молчал. Не следует ему забывать, что Святослав не только воин, но и правитель. И для него важна выгода его подданных. Что же остается? Первым делом – написать Феодоре и попросить ее употребить все влияние, чтобы купцам из Руси и Болгарии стали чинить препоны в торговле. Вот тогда…

– О чем задумался, Калокир? – прервал его мысли князь.

– О том, что ты говорил: чтобы тебя не задерживал, а то уже ночь глухая на дворе. Пойду я…

– Нет, теперь погоди.

Святослав вдруг поймал Калокира за рукав.

– Ты сказал, что вместе мы многое сможем. Хочу тебе верить. А поверю совсем, если побратаемся, если кровь в нас общая будет. Что, хочешь братом мне стать?

– Это честь для меня… Но что ты задумал, княже?

Князь вынул из лежавших на ларе ножен кинжал и чиркнул по руке. Тонкой струйкой потекла кровь. Святослав протянул кинжал ромею: рукоятью вперед, как другу.

– Такой же надрез и себе сделай. Кровь нашу смешаем, станем братьями!

Калокир подчинился. Странные все же обычаи у русов. Но ему нужен Святослав, и он готов на все.

Они прижали рану к ране, надрез к надрезу, смешали кровь. Это было чем-то похоже на кровавый поцелуй. Калокир даже испытал незнакомое доселе волнение. И охнул от неожиданности, когда князь быстро и сильно обнял его и прижал к себе.

– Братко мой Калокир! Завтра же всем объявим. До самого Царьграда весть дойдет!

Калокир попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. Об этом он как-то не подумал: что скажут в Константинополе, когда станет известно, что он, знатный патрикий, с варваром породнился? Да еще по такому дикому обряду!

Святослав заметил, как дрогнуло лицо ромея.

– Что это ты, ровно кислую клюкву раскусил, братко? Али честь не по тебе?

Выгоревшие брови князя сошлись к переносице.

Калокир рассмеялся – почти натурально.

– Шутишь, великий князь! Как я могу не радоваться, когда ты меня братом назвал! Погрустнел же я потому, что подумалось – а что Малфрида скажет? Она ведь… О Феодоре ей знать никак нельзя.

– Вот и не говори. Да и что ей до какой-то Феодоры? Малфрида – ведьма, дикарка. Ей эти титулы и знатность – что пыль! А ты обними ее покрепче, скажи слово ласковое – вот и все, что ей надобно. А ссориться тебе с ней и впрямь ни к чему. Так что ступай к ней, а я спать лягу, – закончил Святослав, позевывая.

И без всяких церемоний выставил ромея за дверь.

Но Калокир еще долго стоял в галерее, смотрел в ночь. Понимал, что жизнь его круто изменится, понимал, что ступил на опасный путь. Но разве жизнь его не была опасной и прежде? Даже то, что он сошелся с ведьмой, мало кто из его соотечественников одобрил бы. И еще: он впервые пожалел, что сделал Малфриду обычной женщиной. Вот когда ее ворожба пригодилась бы! И пусть она не раз повторяла, что не любит заглядывать в будущее, он бы сумел ее уговорить. Главное, чтобы она ему по-прежнему верила. Когда она вновь станет чародейкой… Ради этого он был готов даже обуздать страсть, которую вызывала в нем Малфрида. И тогда она ему откроет все…

Внезапно патрикий ощутил, что не хочет этой ворожбы. Потом, когда-нибудь… А сейчас он желал одного: быть с ней, обнимать ее, ласкать, забыть обо всех тревогах в ее объятиях. И хотя на дворе уже глухая ночь, нет сомнений – Малфрида примет его!

Однако чародейки, к удивлению Калокира, в павильоне не оказалось. На лежанке в углу сладко посапывала Невена, а когда Калокир растолкал служанку, та сообщила, что госпожа облачилась в свою одежду для верховой езды и ушла, ничего не сказав.

– Она ведь всегда так, господин мой. Что хочет, то и делает. Но не волнуйтесь, к утру наша Малфрида обязательно вернется. Такое уже не раз бывало.

Да, Малфрида была странной женщиной… И все-таки Калокиру было бы спокойнее, если б она ждала его, как и надлежит верной любовнице. И вдруг им овладела тревога. Пусть Невена говорит, что Малфрида и раньше могла отправиться ночью куда угодно, но почему она поступила так сегодня? Ведь не кота же этого отправилась искать? Калокир бы посмеялся ее причуде, но на душе все равно было беспокойно.

Уснуть он смог только под утро. А проснулся – и опять отправился в павильон к Малфриде.

– Не вернулась еще, – коротко ответила Невена.

Служанка вдруг показалась ромею глупой и беспечной. Небось, только рада, что не надо хлопотать вокруг госпожи.

Потом он столкнулся с Тадыбой, и этот вечно отмалчивающийся стражник неожиданно удивил его, сообщив, что Варяжко сам не свой от злости. Оказывается, Малфрида этой ночью явилась на конюшню и приказала оседлать его каурого жеребчика. Куда отправилась – никто не знает, но из Плиски выехала. Варяжко ходит и ноет, что загонит его скакуна чародейка, высматривает со стены – не едет ли.

Пусть высматривает, велел Калокир. А как вернется Малфрида – немедленно ему сообщить!

Но время уже к обеду шло, а чародейка все не возвращалась. Когда и к вечеру она не объявилась, Калокир не на шутку встревожился. В стране неспокойно, а Малфрида никак не привыкнет к тому, что без своего волшебства она просто женщина. Патрикий даже отправил людей на поиски. А там и иная тревожная мысль посетила: вспомнил, как оставил вчера Малфриду, ничего не объяснив, как шел по галерее от павильона… Если бы она захотела, то могла последовать за ним до покоев Святослава и слышать все, о чем они говорили. И хотя прежде за ней ранее такого не водилось, но кто поймет женщину… ведьму? А ведь он вчера признался Святославу, что в Константинополе его ждет невеста – цесаревна Феодора. И если Малфрида узнала о том… Впрочем, он мог бы сказать, если бы она потребовала объяснений: я ведь не обещал тебе ничего… Но почему-то вспомнилось, как вчера она горячо шептала: «Твоей женой хочу быть, детей тебе родить». Если женщина, да еще владеющая магией, такое скажет… это серьезно.