Симона Вилар – В тот день… (страница 19)

Озар выдержал паузу.

– Кроме прочего, есть еще нечто, что связывает вас с Вышебором. И этим нечто Вышебор может подчинять тебя.

Лицо хазарина посерело, как бывает со смуглыми людьми, когда они бледнеют.

– Ты ведун!..

Озар согласно кивнул. Устроился за столом как хозяин, смотрел строго.

– Так и есть. Я ведун и многое вижу. А чего не вижу… Тебе лучше рассказать мне все.

Теперь на лице Моисея отразилась мука. Попробовал сказать: дескать, не могу, господин Вышебор послал принести ему жбан с пивом, скучно ему там в горнице, да и пить хочется.

– Ну не для этого же ты в услужение к нему рвался, воин, чтобы на побегушках теперь быть?

Тут позади послышались шаги и в помещение вошла ключница Яра с двумя девками – Будькой и Любушей, стеснительной милой девушкой, которую Озар еще этим утром расспрашивал. Толком ничего не вызнал, так как смущенная и зажатая перед волхвом Любуша лишь больше путаницы навела. Она и сейчас смотрела на восседавшего за хозяйским столом волхва с легким испугом. А вот ключница Яра гневно нахмурила светлые брови, шагнула было… но остановилась, когда Озар поднял руку.

– Вот что, Яра, голубушка, вели одной из своих прислужниц отнести Вышебору наверх пива, много пива, чтобы доволен остался. Да и нам пусть принесут немного промочить горло. Но потом уходите, мне с хазарином побеседовать нужно. И проследи, чтобы нам не помешал никто.

Яра только смотрела. Чтобы чужак ей тут так по-хозяйски приказывал! Но, видимо, поняла – он в своем праве. Потому и кивнула согласно, подчинилась.

Как они удалились, Озар жестом велел Моисею расположиться неподалеку от себя за столом. Но когда тот усаживался на лавке, волхв резко склонился к нему через столешницу и ловким движением – быстрым даже для опытного хазарского воина – потянул за шелковый шнурок у ключицы, на каком обычно обереги носят. Оберегом хазарина оказалась серебряная звезда Давида.

– Так-так… И зачем же ты, верующий в единого Яхве, к Почайне ходил в тот день? Ведь вы, иудеи, Христа не почитаете.[63]

Моисей напряженно замер, забрал у волхва звезду на тесьме и спрятал обратно за пазуху. Сам насупился, понимая – ведун в курсе, что креститься Моисей в тот день не собирался.

– Я повторю вопрос, хазарин. Зачем ты входил вслед за Дольмой в толпу в Почайне? Если не креститься пошел со всеми, то какого ляда ты там толкался? Мало ли, что у тебя могло быть на уме…

Он не договорил, а Моисея уже всего передернуло.

– Я не убивал Дольму! И он знал, что я верю в Яхве и не признаю Христа! А в реку вошел, потому что должен был охранять хозяина, должен был находиться рядом с ним! А там такая толчея… Вот и не уберег. И это мой великий позор, что Дольму убили.

Моисей поник головой, только грудь его бурно вздымалась. Сказал сдавленно:

– Если бы тогда на берегу толпа растерзала меня, я бы принял это как заслуженную кару. Я не справился… не выполнил свой долг. А теперь они все косятся на меня… Как будто убийцу меж собой вынуждены терпеть. Они мне не верят!..

Озар положил ладонь на нервно сцепленные руки хазарина:

– Я верю, что ты не убивал соляного купца. И, как я понял, Вышебор тоже это знает. И не потому, что верит тебе. Просто для таких служивых, как ты, хуже смерти не защитить господина. Вот Вышебор, сам бывший дружинник, это понимает. Однако повторюсь, есть между вами еще нечто.

И вспыхнувшие при первых словах волхва маслянисто-черные глаза хазарина сразу погасли. Опять сжался, забрал из-под ладони Озара руки. Его широкие плечи опустились. Озар понимал: несмотря на свой грозный вид и суровое выражение лица, Моисей по натуре прост и не выдержит давления. А Озару следовало надавить на него, требуя ответа.

– Вот ты мне сейчас все и поведаешь, сын Хазарии, – произнес он негромко и властно. Серые глаза его уже не лучились добродушно, а стали жесткими, твердыми как кремень. Умел Озар так говорить и смотреть, что люди ему повиновались.

Он дал Моисею время отдышаться, не сводя с него глаз и приказывая одним только взглядом. Хазарин стал рассказывать, негромко, покорно, откровенно. Долго говорил. И много чего вызнал у него Озар.

Когда было ненастье или холода наступали, домочадцы проводили время в основном в старой истобке терема. Сейчас же, по теплой поре, там только ночевали, а собирались на посиделки на широком гульбище галереи. Там же и трапезничали обычно.

Вот и на этот раз повариха Голица со служанками принесла на галерею терема большой казан с борщом, сваренным на бараньих ребрышках и корешках, расставила миски с творогом и кувшины с холодным квасом, положила караваи хлеба.

Вышебор в отсутствие хозяйки Мирины сразу занял главное место во главе стола. Довольно поглядел на остальных и, властно придвинув блюдо с хлебом, принялся по-хозяйски резать его крупными ломтями. Движения у бывшего дружинника были сильные, уверенные. Озар наблюдал за ним, отмечая былую сноровку умелого рубаки, все еще широкоплечего, с могучими руками, словно сила и не оставила их. А вот ноги богатыря были покрыты тканой холстиной, пряча от глаз их слабую неподвижность.

Вышебор заметил, как на него смотрит волхв, однако не к нему обратился, а прикрикнул на Моисея, дескать, куда это он запропастился и почему его пришлось спускать с горницы силачу Бивою?

Озар вступился за хазарина:

– Не взыщи, это я задержал твоего стража. Ну а разве не привычно, что Бивой сейчас тебе прислуживает? Как я понял, именно он тебя всегда обихаживал, и ты никогда не жаловался. Вот только в воды Почайны в тот день не он тебя вкатывал на креслице, а холоп Жуяга. Так говорю?

Сидевший неподалеку Бивой только взглянул на волхва из-под пышной челки, повел усами, словно намереваясь ответить, но смолчал, позволив Вышебору отвечать догляднику.

– Бивой тогда отказался идти на обряд крещения, – произнес важно старший Колоярович. – А Жуяга – ты не смотри, что росточком он мал, на деле силен и крепок – вполне сгодился меня, увечного, таскать. Вот и в Почайне он все время подле меня был, пока этот пес Бивой где-то отсиживался…

И Вышебор скривился, глядя в сторону молча хлебавшего варево Бивоя.

Повариха Голица стояла в стороне, как и положено кухарке во время трапезы, но тут за сына вступилась:

– Это хорошо, что Бивой не пошел тогда к Почайне. И хотя Дольма был недоволен, Бивой на своем настоял и остался в тереме. А в итоге вышло, что сама Доля[64] оградила его от дурного подозрения. Не было моего сына со всеми, когда хозяина порешили, вот на него никто дурное и не подумает. Как на нас всех, бедолашных…

И она сурово зыркнула на вольготно расположившегося за столом Озара. Но гневные бабьи взгляды того не смущали. Он задумчиво вертел в руках деревянную ложку, а потом спросил:

– Неужто Бивой, прожив столько лет с купцом-христианином, не проникся его верованиями?

Опять отозвался Вышебор. Разгладив широкую, прошитую сединой бороду, он заявил:

– Так братец мой ранее никого насильно менять веру не уговаривал. Ха! Я ведь понял, что он только себя считал достойным веровать в Создателя. Ну, про Христа Дольма-то нам, конечно, рассказывал, но как будто свысока. Мол, он один заслуживает истинной веры, а мы тут все… Зато как только Владимир повелел всем креститься, Дольма сразу строг стал, передал его наказ и потребовал от своих людей беспрекословного подчинения. И сильно разлютился, узнав, что Бивой наотрез отказался идти. Вот и остался Бугай отлеживаться на сеновале, когда мы все к Почайне отправились.

– Выходит, ты остался при нашей исконной вере, парень? – с улыбкой повернулся Озар к Бивою.

Тот отмалчивался, сидел нахмуренный, только слегка подергивал пышный вислый ус.

Озар добродушно засмеялся:

– Ну и ладно. Кто-кто, а я, сам понимаешь, тебя за то журить не стану.

В это время сидевший по правую руку от Вышебора нагулыш Дольмы Тихон поднялся:

– Мы молитву не прочитали. Отец был бы этим недоволен. Так что тебе придется помолчать, кудесник.

Тут даже Озар поперхнулся варевом. Но остальные мальчишке не перечили, послушно замерли, пока Тихон высоким звонким голосом произносил полагающиеся слова.

Озар его не слушал, продолжал есть. Ах, хорош же борщ у поварихи Голицы! И корешки в нем, и капуста свежая, и свекольный сок малиновый, зелени душистой много. А еще к борщу подали целую миску пышной сметаны, чтобы каждый положил ее себе в варево сколько пожелает. И уже по одной сметане можно понять, как богато живут домочадцы этого двора. Сметана у простых киевлян считалась лакомством, ее не ели, когда пожелают, а обычно копили, чтобы после сбить иной продукт – жирное масло-сырец. Сама же сметана – это почти боярское блюдо. Или купеческое. Или жертвенное…

Озар вспомнил, как в старые добрые времена люди старались умилостивить богов-небожителей, принося к их изваяниям крынки со сметаной. Считалось, что боги любят сметану особо… ну разве что кровь жертвенную больше. Когда человеку надо было что-то вымолить у небожителей, а у него не имелось для требы жирной сметаны, он приносил на капище в жертву петуха или козленка; те, кто побогаче, бычка приводили. Их кровью орошали алтари перед изваяниями. Реже, во дни великих событий, жертвой становился человек… Боги тогда чувствовали себя великими, получив наивысшую жертву. И все же волхвы редко прибегали к пролитию человечьей крови – только в особых случаях. Да и самим служителям капища какой прок был от такого жертвоприношения? Но это Озар понял, когда достаточно послужил у изваяний богов.