Симона Вилар – Тяжесть венца (страница 17)

Зимнее ненастье сделало дороги непроходимыми, и Сент-Мартин словно потерялся в глухой долине. Порой Анне не верилось, что сейчас где-то за горизонтом решается ее судьба, кипят страсти и Ричард Глостер, объявив ее своей невестой, ведет яростную тяжбу со своим братом Джорджем Кларенсом.

За ненастьем неожиданно вернулось тепло. Словно по мановению жезла королевы фей, рассеялись тучи, и весна вступила в свои права на месяц раньше отмеренного срока.

Анна по-прежнему продолжала неторопливо читать монахиням книгу Мэлори. Теперь в рефектории растворяли ставни, и теплые лучи заходящего солнца врывались в помещение вместе с запахами этой февральской весны, перезвоном колокольцев возвращающегося стада, звуками пастушьего рожка.

– «…И вошел Гарет к леди Лионессе, целовал ее без счета, и радости их обоих не было границ…»

Слушавшая это сестра Агата ерзала за прялкой, строгая сестра-ключница сопела, а кривобокая старушка Геновева смахивала слезы умиления краем головного покрывала.

У Анны слегка дрожал голос:

– «…И так они оба сгорали от пылкой любви, что уговорились тайно утолить свое желание. Леди Лионесса наказала сэру Гарету, чтобы он лег на ночь непременно в зале, и обещала перед полуночью пробраться туда к его ложу».

Гулко зазвонил колокол. Мать Эвлалия тотчас приподнялась.

– Довольно, довольно! Наступил час молитвы.

Она торопливо вышла, и сестры, перебирая четки и стараясь не глядеть друг на друга, поспешили за ней.

Анна в этот вечер не пошла к вечерне. Она осталась стоять на крытой галерее монастырского дворика. Держась руками за две колонны, соединенные вверху аркой, Анна глубоко вдыхала влажный, напоенный запахами травяных и древесных соков вечерний воздух. Ей никак не удавалось унять сердцебиение и смутный гул в крови. И вместе с тем Анна испытывала сладкую слабость во всем теле, кости ее словно истаяли, а голова сделалась невесомой и пустой.

«…И явилась к нему леди Лионесса, закутанная в плащ на горностаевом меху, скинула его и легла подле сэра Гарета. Он заключил ее в объятия и стал целовать…»

Анна с дрожью вздохнула.

«Успокойся! – приказала она себе. – Успокойся!»

Она постаралась отвлечься, вслушиваясь в отдаленный шум воды у мельницы, в гулкий лай Пендрагона, с которым убежала в долину Кэтрин, в тихий пересвист собирающихся на покой птиц. Все это таило в себе какое-то очарование…

Кто знает, как это случилось, но в этом небывалом феврале внутри ее существа словно что-то пробудилось. Анна вновь стала ощущать свое тело. Она чувствовала, как касается кожи грубая рубаха и от этого твердеют груди и тянет в низу живота. Когда она по вечерам погружалась в теплую воду в лохани, то испытывала необычайно сильное и полузабытое ощущение.

И еще – сны. Ей снился Филип, она словно чувствовала кожей его кожу, ощущала тяжесть его тела, ловила ртом его поцелуи. Просыпаясь, дрожа и всхлипывая, она все еще продолжала чувствовать на теле, горячее прикосновение его ладоней, а приходя в себя, еще сильнее страдала от одиночества. Пробуждение тела не принесло радости, оно словно вынуждало ее предать память о том, кого она любила. Что значила ее страдающая одинокая душа перед слепой силой плоти!..

– Мы будем молиться за вас, – сказала мать Эвлалия, когда Анна в смятении поведала о том, что с ней происходит. – Мы будем молиться, чтобы демоны оставили в покое вашу душу. Впрочем, все это старо как мир, миледи. После зимы всегда наступает весна: кровь обновляется, и человек оживает.

Мать Эвлалия немного гнусавила, и, несмотря на мягкость ее речей, они нестерпимо раздражали Анну. Не поднимая глаз на ее обезображенное лицо, она отвечала резко, с нетерпением и досадой:

– Но я не хочу этого! Сейчас не весна, за окном февраль – и все в нем ложно!

Мать-настоятельница со вздохом повторила:

– И все же мы будем просить святого Мартина и Пречистую Деву Марию заступиться за вас, Анна…

…И сейчас, сидя на поваленном стволе над ручьем и наблюдая, как играет форель в воде, вдыхая запахи пришедших в движение древесных соков и свежей травы, Анна испытывала наслаждение от покалывания в груди, от того, как млело под лучами солнца ее тело. Мыслей не было, но какая-то сила тихо бродила в ней, словно нежный огонь, сковывая медовой истомой.

Анна прищурилась от бликов солнца на воде, встала и, закинув руки за голову, сильно потянулась всем телом, наслаждаясь его молодостью и гибкостью. Ее руки прошлись по нагретым солнцем плечам, груди, скользнули вдоль бедер. Она засмеялась приглушенным грудным смехом.

И внезапно вздрогнула и замерла, оглянувшись.

Прямо над ней, на склоне, загораживая свет солнца, стоял человек, опирающийся на резную трость. Это был Ричард Глостер.

Глава 3

Мэлхемские болота

Настоятельница Эвлалия с восторгом рассматривала Псалтырь, преподнесенный герцогом Глостером в дар монастырю. Книга была переплетена в малиновый бархат с серебряными застежками и таким же крестом в центре, в который был вделан драгоценный дымчатый топаз размером с голубиное яйцо.

Ричард иронично наблюдал, как на обезображенном лице настоятельницы благочестивое выражение сменяется алчным блеском в глазах. «Все они таковы, эти святоши, – думал он. – Годами носят власяницу, принуждают монахинь к смирению и покорности, а сами готовы бежать хоть к сарацинам за первыми же тридцатью сребрениками, которые им посулят».

– Итак, матушка, я вижу, вам пришлось по душе это скромное подношение. Увы, Сент-Мартин – monasterium sine libris,[26] что весьма прискорбно, тем паче, что едва ли не главный из заветов святого Бенедикта – учение.

Мать Эвлалия отвела взгляд. Она знала, чего ждет герцог в ответ на свое подношение: настоятельница была посвящена в то, кем на самом деле является Анна Майсгрейв, и Глостер поручил ей изучить свою подопечную, сообщая обо всем без утайки его милости. Знала она и то, что эта дивная книга на деле – те же иудины сребреники, за которые ей предстоит предать доверившуюся ей душу молодой женщины.

– Я слушаю вас, матушка.

Ставший привычным вопрос, но мать Эвлалия, как обычно, заупрямилась:

– Вы принуждаете меня совершить неслыханный грех, милорд.

Ее гнусавый голос казался Ричарду вульгарным, а сама старая монахиня отвратительной. Но он должен был знать, какой сейчас стала Анна, доверявшая преподобной Эвлалии.

Впрочем, порой ему начинало казаться, что он и сам достаточно изучил душу кузины. Она не была доверчивой, зато была склонна к состраданию и это можно было использовать. Она была упряма, но становилась совершенно беспомощной, встретившись с обычной человеческой добротой. Анна была умна, и, убеждая ее, Глостер частенько обращался к доводам логики, но она оставалась женщиной, и поэтому герцог всегда подкреплял свои речи пылкими уверениями, заставляя Анну сердцем уступить там, где она сумела бы возразить ему рассудком. Ричард приручал ее, как дикого зверя, без спешки, шаг за шагом. Он был доброжелателен, мягок и настойчив. Он помнил, что некогда ее не испугали ни его угрозы, ни преследования, она никак не реагировала на его любовные речи, но всегда шла навстречу простой дружеской просьбе. «Ее легко мог бы обмануть каждый! Она уверена, что именно я отомстил за ее сына и мужа, разбив под Нейуортом шотландцев, сберег от взятия замок и тем сохранил ей дочь. Одно это уже располагает ее ко мне. Есть еще малышка Кэтрин Майсгрейв. И это веский аргумент, так как девочка привязалась ко мне. Она может стать и той цепью, которой я прикую к себе своенравную Анну Невиль».

– Что вы сказали, матушка?

Настоятельница смиренно перебирала четки.

– Видите ли, сын мой, пастбища на склонах Халтонского холма некогда относились к нашему приходу. Но святые братья из соседнего аббатства отыскали какую-то грамоту, подтверждающую их права на эти угодья. Я всегда готова покориться воле Господа, но нельзя ли было бы похлопотать…

Ричард расхохотался.

– О, преподобная мать, вы умеете торговаться не хуже барышников из Сити, несмотря на ваш сан и, казалось бы, полное пренебрежение земными благами!

– Милорд!

– Истинно так, матушка. Но простите, если я выказал непочтительность. Халтонские пастбища, вы говорите? Помилуй Бог, можете считать их своими! Если, конечно, поможете мне и дадите леди Уорвик понять, что брак со мной может оказаться для нее истинным благом.

Настоятельница бросила на Ричарда быстрый взгляд и снова принялась теребить четки.

– Я давно разгадала ваши намерения, сын мой, но вы стали преданным другом Сент-Мартинской обители, чтобы я осмелилась произнести «нет». И если только в моих скромных силах помочь вам, я это сделаю.

Она вздохнула и перекрестилась.

Ричард откинулся в кресле, вытянувшись всем телом. Ноги герцога были сильные, мускулистые, лишь одна немного короче другой.

– А теперь, преподобная мать, я желал бы доподлинно узнать, что сейчас волнует нашу подопечную.

Раздвоенная губа настоятельницы жалко дрогнула, словно она пыталась что-то сказать. Щеки ее внезапно покрылись румянцем.

– Милорд… Видите ли, сын мой, если вы хотите осуществить задуманное, постарайтесь сделать это поскорее, пока стоят такие ясные, теплые дни.

Она замялась. Ричард раздраженно переспросил:

– Как вас понимать, матушка?

– Видите ли… Леди Анна жила в миру… То есть она обреталась в монастыре лишь… usus facti… et naturaliter…[27] Ах, милорд, есть вещи, о которых мне трудно говорить с мужчиной…