Симона Вилар – Сын ведьмы (страница 80)

Она выбралась на камни у высохшей кривой коряги – тело желтое, волосы как в жидкой глине, сама будто серная статуя. Из-за коряги показался поджидавший ее Мокей, принялся растирать ведьму куском сукна. Вонь тут была неимоверная, даже Добрыне стало тошно. А этим двоим ничего. Им вообще вместе было неплохо.

Добрыня пошел прочь, но оступился, посыпалась из-под ноги крошка. Его наверняка заметили, но он не оглянулся.

Позже Малфрида разыскала сына у реки, где они ранее беседовали. Она уже вымылась, но серный запах еще угадывался, когда заполоскались на ветру еще влажные волосы и ведьма стала расчесывать их длинными отросшими когтями.

– Вижу, что ты теперь снова полна чародейских сил, – сказал Добрыня. – Ну хоть ясно, что кромешника этого просто так с собой таскаешь, не сближаясь, не любясь. Ну и зачем он тебе? Неужто забыла прошлое зло и простила его?

Она молчала. Как тут объяснишь? За последние годы ведьма очень редко ощущала, что нуждается в чьей-то помощи, но сейчас был именно такой случай. Мокей помогал ей, понимал ее, он был необходим ей. Но как о таком скажешь сыну, которому сама же поведала о прошлом? Да и не только в этом дело.

И чтобы ничего не объяснять, Малфрида засмеялась легко и непринужденно – Добрыня узнал ее чарующий колдовской смех.

– Ты ведь христианин, Добрыня. И как у вас там говорят: возлюби врага своего.

– Ха! Сава, что ли, тебя так очаровал своими проповедями? Я замечал, как порой ты его слушаешь. И я бы еще понял, если бы ты вспомнила, как мил тебе был сам красавчик святоша. Помнишь, как настаивала: «Мой Сава, мой». А теперь… Я ведь догадался, что с кромешником этим ты… Фу, гадость какая!

Она лишь вздохнула. Сидела рядом, мяла в ладонях иголки сосновой хвои – запах от них шел опьяняющий, острый, душистый. Ну хоть вонь тухлую забивал.

Малфрида заговорила негромко, медленно:

– Был в моей жизни, Добрынюшка, один человек, которого я любила. Очень сильно любила, верила, что мой он и навек таким будет. А как не сложилось у нас… погубила я его страшно и жестоко. И торжество сильное чувствовала из-за этого. Но потом пришла печаль. Такая сильная, что выть хотелось, расцарапать себе лицо, как плакальщица на тризне, и голосить не переставая. Однако исправить уже ничего было нельзя. С этим и жила… Вот так и Мокей. Мало ли что было в его прошлом, если теперь он исправиться хочет. Неужели нельзя дать ему такую возможность? Пусть еще раз испытает удачу.

– А его удача – это ты, как я понял?

Малфрида отвела взгляд и даже слегка покраснела, будто дева юная. А еще сказала:

– Да, это я. Но и ты.

– Ну, я-то много радости ему не доставлю.

– А жаль. Он искренне помочь тебе хочет.

– Что-то не верится мне в искренность кромешника, – буркнул Добрыня.

Малфрида бросила в реку измятую хвою, посмотрела искоса – человечьим взглядом, словно для искреннего разговора чародейство только помешало бы ей.

– Если Мокей помогает смертным, то насколько он нежить? Нежить не может и не умеет жалеть или ненавидеть. У нее нет человеческих чувств, есть только стремление погреться в человеческом тепле, выпить чужую жизнь. А у Мокея есть желания. Помочь нам освободиться от власти Кощея. Помочь тебе выстоять против Бессмертного. Если такое возможно…

– Ха! Ну и как же он в этом поможет?

– Ну хотя бы поупражняется с тобой с оружием. Некогда он неплохим воином был. Вот бы вы и вспомнили, что и как. Сава вон нынче скорее мамка-нянька для освобожденных, ты все больше с Забавой милуешься, в глаза ее лазоревые смотришь, как будто и не ждет тебя больше ничего. А срок-то на подходе…

– Ты на Забаву не ворчи. Я с ней радость сладкую испытываю. Словно и не жил годы и годы, словно юность вернулась. И ты пообещай мне, что, если случится со мной… ну, если то, в чем упреждала, произойдет… ты позаботишься о ней.

Малфрида низко склонилась к нему, глаза как у лани трепетной – нежные, блестящие, трогательные.

– Прежде всего я о тебе позабочусь. А там… не оставлю избранницу твою. Но и ты меня послушай – иди к Мокею. Он многое о Кощее знает, он научит и поможет. Я просила… да и он сам готов помогать своему сыну. Ведь нет у него больше никого.

Ладно, уговор так уговор. Малфрида позаботится о Забаве, а уж он потерпит возле себя этого кромешника.

Однако Мокей и в самом деле оказался хорош. Бился он скорее по старинке, не столько наносил выверенные удары, сколько действовал исподтишка, мог и песок в глаза кинуть, и подножку коварную подставить. Но кто сказал, что Кощей будет биться по какой-то особой науке? К тому же скор был древлянин, силен, Добрыня, если честно, получал удовольствие от схваток с ним. Порой они даже беседовали.

– Кощей может явиться в любом облике, – говорил Мокей. – Не жди от него того, что сам решил. И уж будь уверен, миловать он тебя не станет. Но если вдруг начнет поддаваться – знай, что-то задумал Темный. Вот тогда и не спеши разить его.

А потом настал день, когда тот же Мокей вдруг велел Саве увести всех.

– Он рядом, я ощущаю его приближение. И он постарается погубить всех, кого только сможет.

Добрыня тоже чувствовал: что-то менялось, что-то сдвигалось в мире, как это было недавно, когда они бились с Кощеем. Значит, размыкает он горы, выходит…

Сава собирался в дорогу, ему помогали бывшие пленные, но и те нет-нет да замирали, вслушивались, на лицах всякое было написано: у кого страх, у кого злоба, один из варягов даже подошел, сказал, что готов остаться и помочь. Жизни не пожалеет, но постарается подсобить. Однако Добрыня только похлопал его по плечу:

– Уходите, если не желаете отвлекать меня заботой о вас.

А вот Забава так и вцепилась в посадника:

– Я с тобой! Ты ведь не для того за мной пришел, чтобы теперь прогнать.

Он ласково коснулся ее дрожащих губ, сказал, что еще не ведает, чем все обернется, не знает, кем вернется к ней сам.

– Мне все равно! – плакала девушка. – Я тебя выбрала и буду ждать, кем бы ты ни был.

– Не стоит ждать! – резко оторвал от себя ее руки посадник. И уже мягче добавил: – Помнишь, ты хотела боярыней стать? Так вот, пойдешь с Савой, он тебя в Новгород доставит. А там такая краса да разумница, как ты, любого к сердцу припечатает. Славно жить будешь, долго и счастливо. Меня же оставь. Я приказываю – оставь!

Когда они ушли, когда стихли отдаленные рыдания девушки, Добрыня заметил неподалеку мать и Мокея. Ну, Мокей-то понятно, он кромешник, ему уходить некуда. А вот Малфрида… Она на все шла, чтобы возродить чары и помочь ему. И она не уйдет. Хотел было спросить, что ведьма задумала, но не стал: ее лицо, какое-то болезненно сосредоточенное, и взгляд, будто обращенный внутрь себя, не располагали к вопросам. Она уже начала колдовать, глаза ее горели, волосы взмывали, шевелились, как живые.

Добрыня опоясался мечом, поправил шлем и пошел туда, откуда слышал приближение. Солнца не было, темные облака снова закрыли горы, мир как будто притих, но время от времени слегка подрагивал, ощущались тяжелые толчки поступи. Ну что же, если Кощей приближается, чего тут дивиться…

Тени в тумане колебались, неясно было, куда смотреть. И от этого в душе росли страх и напряжение, дышать становилось трудно. Добрыня собрался и вдруг понял, что страх таится не в нем самом, а веет на него влажной туманной сыростью откуда-то извне. Значит, это не его страх, а нечто постороннее, как морок, как колдовство, насылаемое чужой недоброй волей. Выходит, что Кощей начал бой еще издали, даже не приблизившись. И осознание этого помогло Добрыне сохранить ясность мысли, укрепить нежелание поддаваться давящему ужасу.

Он уже дошел до моста через Смрадную реку, приготовился ждать, когда вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть. И не Кощей – его поступь еще глухо отдавалась в земле. Добрыня оглянулся и едва не выругался.

– Да что вам тут надо? Родители, видишь ли! Убирайтесь! Вы только мешаете.

Мокей и впрямь отступил. Дивно, что, несмотря на приближение Кощея, его глаза не стали темными дырами, а единственный живой глаз был напряжен, вглядывался в туман. В руке Мокей держал острый тесак из заточенного камня. И с этим он на Бессмертного вышел?

У Малфриды же вообще ничего не было. Только ее желтые горящие глаза с узкими хищными зрачками. Но ее колдовство всегда уступало чарам Бессмертного, на что же ведьма сейчас надеется? Нелепица какая-то. Того и гляди Бессмертный колдун учует ее присутствие, подчинит себе, как и ранее, когда превратил помимо ее воли в Ящера и заставил напасть. И случись подобное… тогда у Добрыни только больше хлопот прибавится.

– Да уходите же вы! – разгневался посадник.

Малфрида и Мокей быстро переглянулись – Добрыне даже показалось, что они обменялись мыслями. Потом Малфрида повернулась к нему, вгляделась. Даже зрачок ее на миг расширился, взгляд стал почти проникновенным, человеческим.

– Тебе сейчас не о нас думать надо. Но будь по-твоему, в стороне останемся. Однако и ты учти: если начнешь побеждать Темного, то проиграешь. Поэтому остановись, как только почувствуешь победу. Пусть убирается, не добивай.

И это родная мать такое советует? Победить и отпустить?

– Я сам знаю, как мне быть, – огрызнулся Добрыня.

– Если знаешь, то не забудь, что Кощей Бессмертный – твой дед. Так уж вышло, что вы родня и в тебе его кровь. А родню убивать нельзя ни по какому закону.