Симона Вилар – Сын ведьмы (страница 73)

Кощей догадался, что смешон. Лицо его потемнело, вернее, он накрыл себя темной полой накидки, только глаза по-прежнему светились алым сквозь черноту. Такой взгляд выдержать трудно. И смех стал затихать на устах Добрыни. Он чувствовал, как Бессмертный обшаривает взглядом его лицо, и в этом была какая-то безжизненность, от которой брала оторопь. Добрыня неспешно склонил голову: со стороны похоже было, что поклонился, а на деле просто надеялся, что Бессмертный отразится в зерцале и ощутит, каково это, когда на тебя такая нелюдь глазеет.

Но Кощей заговорил о другом:

– То, что ты не боишься меня, а даже смеешься, хорошо. Таким ты мне и представлялся. Вижу, что не ошибся. Значит, вместе мы многого добьемся.

– Это ты о чем? – опешил Добрыня.

Кощей широко развел руками, полы его просторных рукавов разлетелись, как черные крылья.

– Да обо всем этом! Разве не любо?

Добрыня не понял. Бессмертный, что ли, предлагает ему в золоте ковыряться? Поэтому промолчал. Ждал, что еще скажет Кощей.

– Твой приход сюда был предопределен изначально, – глухо произнес тот из-под накидки. – Твоя мать обещала мне свое дитя, и вот обещанное исполнилось. Не мальцом ты попал ко мне, но мужем. Я вижу, как ты силен, как дерзок и решителен. И если договоримся, власть великую получим.

– Что ты ведаешь о власти, хозяин Кромки? – шагнул к нему Добрыня, и золото зазвенело, покатилось от его движения. – Ты тут таишься, Кромка отделяет тебя от мира, держит здесь. И ты ничего не знаешь. А если и знал, то забыл.

– Что же я забыл? – прошелестел голос Кощея, и он то ли фыркнул под своей чернотой, то ли засмеялся.

– Хотя бы то, что настоящий правитель не уничтожает и не подавляет подданных, а заботится о них, оберегает и защищает. В людях, в их поддержке и есть сила любого правителя. Ты же думаешь только о себе и о своем обогащении. Поэтому все, что тебе остается, – Добрыня широко развел руками, словно копируя жест Кощея, – это над златом своим чахнуть.

– Почему же чахнуть? – не понял Кощей. – Богатство дает силу, дарит радость, уверенность, упоение.

Ну что такому объяснять? Вряд ли это чудо подземное что-то уразумеет. И Добрыня спросил, что же теперь будет, когда он наконец оказался тут, как того и желал Бессмертный.

– Хочу, чтобы ты служил мне. Как и положено младшему родичу служить старшему. Ибо так и велось исстари. А не то, что ты удумал. – Кощей согнулся, поник головой ниже широких плеч, затем откинулся, как будто его передернуло. – Ты на младшего равнялся, с мальчишкой непутевым связался, который чужой вере подчинился.

– Ты о Владимире? – удивился Добрыня.

Кощей качал головой, сквозь черноту вдруг проступило его худое, покрытое струпьями лицо, провал рта был брезгливо искривлен.

– По Малфриде этот негодник родня мне. Но он меня предал! Он порушил старый покон славянских земель, отказался от нашей исконной веры, ослабил все, что меня веками питало! Но теперь ты наконец здесь и поможешь мне от него избавиться!

– Эко загнул! – возмутился Добрыня. – Не пойду я против сестрича своего Владимира, так и знай!

Настала тишина. Кощей огромной зыбкой массой восседал на троне, и казалось, что он чуть колеблется, но беззвучно, словно некий черный туман. И все же Добрыне почудилось, что он поднял руку… Витязь на всякий случай крепче сжал рукоять кладенца. Однако рука Кощея медленно опустилась, легла на поручень трона, и Добрыня увидел когтистую, лишенную кожи кисть. Как у скелета, давно забытого там, где когда-то рухнуло тело.

– Ладно. Если так дорог он тебе, то не станем его губить. Однако ты поднимешься над ним. Сейчас ты, Добрыня, всего лишь его слуга. С моей же силой станешь его господином.

Добрыня убрал руку с рукояти. Вздохнул.

– Зачем мне быть его господином? Мой сестрич и так хорош. Я горжусь, что сделал его таким. А потому все, что ты предлагаешь, для меня не в цене.

– Ох уж эта родная кровь! – заколыхался в сухом, глубоком смехе Бессмертный. – Я понимаю, какая это сила, и потому не тронул тебя, хотя ты и пришел со злом. Но твое зло для меня ничто. Хотя ты и разгневал меня, когда, едва получив силу, начал освобождать моих пленников. Зачем они тебе? Они мои. Поэтому я и хотел помять тебя немного. Малфриде приказал это сделать.

Упоминание о чародейке, о том, как она превратилась в Ящера и бросилась на них, заставило Добрыню скрипнуть зубами.

– По доброте душевной, наверное, против меня ее направил? А мне дал силу, чтобы я с непокорной ведьмой для тебя расправился?

– Но если тут ты, зачем мне она?

Добрыня хотел ответить, но язык лежал во рту, будто тяжелый камень. И это равнодушное, злобное существо еще недавно что-то лепетало о родной крови! Да нет в нем ничего вообще, чтобы с ним считаться. Тварь он темная, а еще намекает, чтобы Добрыня ему служил.

Кощей вдруг встрепенулся, словно догадавшись, о чем думает гость.

– Ты ведь не глуп и сможешь понять. Да, когда-то я радовался, что у меня в живом мире есть продолжение. Особенно ценил это, когда понял, что мне самому к смертным являться все труднее… почти невозможно! А тут – свой человек в миру. И я надеялся, что верну свою власть через Малфриду. Ведь пригожая женщина, да еще наделенная чарами, любого правителя подчинить сможет. А оказалось, что она всего лишь баба: влюбляется, теряет разум и силу… Думает о своих прихотях, а не о том, что мне надо от нее. Ты же муж сильный, ты другое дело. Мне почти невозможно было следить за тобой, но все же у вестей легкие крылья. Они и до меня доходили, являлись с тенями еще не забывших прошлое душ даже за Кромку. И я узнавал, что Добрыня, сын ведьмы, поднялся с самых низов, многого достиг, многих подчинил. Меня восхищало, насколько ты умен и решителен. Именно ты великая сила Руси! И только ты должен подняться над всеми, должен возродить великое прошлое этой земли!

– Ты, Темный, не учел, что в одиночку я бы ничего не смог. Говорю же, мы с Владимиром вместе Русь меняли. А дальше он сам. И он такую державу в итоге создал, что многие государства с нами мирные договора заключают, торговать хотят, даже породниться с правителем Руси согласны, не считая это зазорным. Так что прославлено на белом свете имя Владимира Киевского. А вот ты, сдается мне, завидуешь его славе и желаешь меня против него настроить.

Кощей неожиданно спросил:

– А сам-то ты чего желаешь?

«Подойти и снести твою голову с плеч!» – вспышкой пронеслось в голове Добрыни. Но понимал, что сейчас это невозможно. Он уже дважды пытался приблизиться к темному силуэту, но кучи золота под ногами звенели, сыпались, любое его движение было заметно. Да и не доберется он так легко до Кощея, просто увязнет в золоте.

– Чего я хочу? Хочу, чтобы морок ненависти с земли новгородской был снят!

Это то, ради чего он все бросил и забрался сюда, в немыслимые для обычных людей дали, за саму Кромку. И теперь ждал ответа. Надо было как-то разозлить Кощея. Вот сейчас тот напомнит, что его морок был направлен против чужой веры, а Добрыне, оставшемуся без креста, даже невозможно ссылаться на то, что он христианин.

Но голос Кощея прозвучал как-то скучающе:

– И это все? Добро. Был морок – и нет его.

Посадник даже растерялся. Так просто? Нет, Бессмертный не был простым. Он что-то хочет за свою уступку.

– И что попросишь за это? Только не забудь про то, что я раньше сказывал: Владимира не трону.

– Да понял я, не тронешь. До поры до времени. Но твоя власть отныне будет так могуча, что он сам на тебя пойдет. И тогда я погляжу, что ты выберешь: склонить голову под топор слуги чужой веры или отодвинуть его и занять его место.

Он что-то задумал. Добрыня ждал. И когда Бессмертный заговорил, в голосе его была даже некая задушевность.

– Ты добр к своему родичу Владимиру. Человеческая привязанность – это достойно. Но зачем тебе Владимир? Всегда ли он был благодарен тебе? Вон услал из стольного Киева в далекий Новгород.

– Он мне отдал самый неспокойный удел, – задумчиво произнес Добрыня. – Кроме меня, там бы никто не справился.

– Значит, самое сложное князь на своего дядьку навесил. А славить кого будут за дела?

Добрыня молчал, пока не собрался с духом.

– Славить всегда будут Владимира. Но я люблю его. Мне его слава в радость.

– Поэтому и подчиняешься? – угадывалась во мраке улыбка Бессмертного. – А ты сперва подумай, кем был бы Владимир без тебя?

В темноте вспыхнули золотистые блики, когда Кощей стал пересыпать золото из ладони в ладонь. И при этом говорил, а Добрыня слушал. Он был поражен, как много знает о нем хозяин Кромки. И о том, как он, еще простой конник в дружине, упросил прибывших в Киев новгородцев выбрать себе удельным князем незаконнорожденного сына Святослава. И как вызвался его сопровождать, поддерживал во власти, направлял. Владимир был юным, шустрым, часто безрассудным, многое в нем не нравилось новгородцам, а вот Добрыня скоро получил почет и уважение всего города, а там и всего края словенского. А когда Ярополк вокняжился, разве тронул бы он Добрыню, если бы тот отдал ему сестрича? Нет, Ярополку был нужен верный и толковый человек на севере Руси, и если бы Добрыня сговорился с князем Киевским, то остался бы во власти и почете. Но нет же, дядька Владимира пожелал остаться с ним и вместе бежать на чужбину. И кто там с северными викингами договаривался о войсках и походе на Русь? Опять же он, Добрыня. Он привел рать, а юный Владимир просто при нем был. Позже, когда дядька посоветовал сосватать Рогнеду Полоцкую, а потом и взять силой, разве оценил Владимир дельный совет? Он только светлокосой красавицей тешился, а Добрыня, как обычно, где-то сзади был, собирал отряды, договаривался с вождями племен, со старшинами родов. Но и будучи в тени, он направлял сестрича к великой цели. О, сколько бы смог тогда Добрыня, если бы не Владимир! Да сгинь тогда юный князь, разве почитавшие смелого воеводу Добрыню воины разбежались бы? И кто бы тогда на стол в Киеве сел? Но и тут Добрыня отступил в сторону, хотя мог и сам… Ведь когда мечи режут нить судьбы, в любом другом месте ее можно наново связать. И возвысится именно тот, кто и завяжет узел.