Симона Вилар – Сын ведьмы (страница 38)

И тогда он сказал:

– Ты поразила меня сегодня, когда признала своим сыном. До сих пор в душе все переворачивается, как вспомню. И вывести отсюда пообещала. Значит, ты все же человек, не просто ведьма темная. Так, может, и спутника моего, Саву, отпустишь со мной? Зачем он тебе? Он же крещеный.

– Ну, это мы поглядим еще, – улыбнулась Малфрида. И добавила с плотоядной улыбкой: – Я соскучилась по нему и хочу почувствовать его каждой выемкой своего тела, каждым кусочком плоти. И когда приласкаю его, когда раскроюсь перед ним, отдавая себя всю… Вот и проверю, насколько им Распятый владеет!

Добрыня невольно покраснел. Все же она бесстыжая! Родила сына невесть от кого, потом с кем только ни сходилась. На Руси сейчас таких, как она, волочайками называют и особо не ценят. А эта… ведьмой себя великой и свободной возомнила. Потому и сочла, что может мужиков с собой укладывать, чтобы… Ну, для чего, он уже понял.

Пока Добрыня раздумывал, Малфрида спокойно поясняла:

– Ты ведь не глуп, Добрынюшка, вот и должен понять, что если я двоих парней для Ящера потребовала – тебя и Саву, – то третьего просить будет уже слишком. Эти лапотники вятичи не ведают, что для любовной услады я их молодцев забираю, а не сразу в кровавую жертву. И явись я снова… могут и взбунтоваться. А мне сложностей с ними не надобно. Хорошо и ладно я тут свою жизнь устроила, так что ничего рушить в ней не стану. И чтобы все по-прежнему было, мне надо на время успокоиться, пожить обычной бабой, которую муж покрывает. Так что не проси за приятеля. Мой Сава!

Добрыня засмеялся. Смех у него был веселый, заливистый, зубы ровные сверкнули в улыбке. Малфрида посмотрела на него с удивлением. Он же сказал:

– Да не сойдется он с тобой! Готов поверить, что тебе даже со мной, сыном своим, сойтись плотски было бы проще, чем с Савой. Или не поняла еще? Но учти, ты для него мила станешь только в том случае, если веру его примешь.

Малфрида хмыкнула, скривилась брезгливо. Но Добрыня знал, как поддеть ее.

– Уж до чего хороша Забава была, однако мила Саве стала только после того, как о христианстве ей поведал да вызвал ответный интерес. К слову, а где сейчас сама девушка?

– Там, – махнула ведьма рукой в сторону лесных зарослей.

Добрыня отметил про себя, что говорить о девушке ведьма не намерена. И ему надо как-то исхитриться, чтобы вернуть сюда дочь волхва. Потому сказал с деланым задором:

– А вот давай его разбудим да узнаем, кого он выберет – тебя или дочь Домжара? Приведи сюда девицу, стань с ней рядом, и уж поверь…

– Поверить не проверить! – огрызнулась Малфрида. – Просто я знаю, что даже все эти годы, проведенные в забытьи, только я Глобе грезилась… Сам вскоре убедишься. И после этого больше не будешь морочить мне голову. Уйдешь – и все. К своим христианам удалишься. И забавно будет проследить, как ты им свое пребывание тут объяснишь. Так что не мни о себе много, богатырь Добрыня! И я еще посмеюсь, увидев, с чем тебе на Руси придется столкнуться, после того как ты понял, что такое волшебные чары!

Посадник промолчал, чувствуя, как душу заполняет неприятный холод. Вспомнил слова волхва Соловейки: «Наложено заклятие страшное, от которого морок над всем словенским краем будет силиться, а от него станет и нарастать ненависть к тебе и крещенным тобой». Да разрази гром! А она еще насмехается, упреждает, сколько бед его ждет на Руси. Вот и выходит, что не ошибся Добрыня, подозревая, что именно его мать-ведьма готова погубить целый край из-за своей ненависти к Иисусу Христу.

Сама же Малфрида в этот миг о сыне словно забыла. Шептала что-то, склонившись над спящим Савой, и постепенно оплетавшая его сеть сонливости стала таять, как туман. Парень смог пошевелить рукой, потом ресницы затрепетали. От столь глубокого сна отходил с трудом, на бок перевернулся, силился сесть. А Малфрида уже тут как тут. Обняла его, пристроила голову Савы у себя на груди, целовала ласково.

– Открой очи свои ясные, сокол мой милый. Взгляни, это я, твоя Малфрида. Заждалась я тебя, соскучилась так, что и сил сдерживаться больше нет.

Еще сонный священник посмотрел на нее, улыбнулся нежно.

– Сладкая моя, – пролепетал.

Она же его целовала, не давала опомниться, ласкала, рубаху вон уже стягивала с парня. И он, словно и впрямь вновь во власти ее чар оказался, потянулся к ведьме, отвечал на каждую ее страстную ласку.

– Сава! – окликнул парня Добрыня. – Во имя самого Создателя, опомнись!

И ведь подействовало. Отстранился юноша, растерян был.

– Сава, она с Забавой что-то сделала. Опасаюсь, что твоей милой помощь нужна. И как можно скорее!

Малфрида резко обернулась, глаза вспыхнули желтизной. Резко протянула руку, будто указывая на Добрыню ладонью. Миг – и его отбросило.

Он плюхнулся в воды озера, погрузился с головой. Выбрался и, отфыркиваясь, разлепил глаза. Малфрида стояла к нему спиной, а Сава перед ней. Парень что-то говорил. Впрочем, Добрыне до игр этих двоих уже дела не было. Он понял, что другого такого момента может и не представиться.

Выбирался он, как во время вылазки во враждебный стан, – медленно, рассчитывая каждое движение, чтобы не шуметь. А сам тем временем с запястья скинул шнурок-удавку, перехватил поудобнее. Малфрида сейчас Савой увлечена, ей страсть как важно проверить, поддастся ли ее очарованию некогда любивший ее молодец. Ну а Добрыня…

Он знал, как действовать. Бесшумно приблизился, стремительно накинул шнурок на шею ведьмы, сдавил что было силы.

Малфрида рванулась. Да и как рванулась! Почти подлетела, поднимая его за собой, закружила. Добрыня повис на ней и под собственным весом еще туже затянул удавку. Ну же!..

Ведьма рвалась, царапалась, закидывала руки, разорвав его лицо и одежду. Потом упала, обессилев, билась, жадно разевая рот. Добрыне казалось, что не женщину он уже удерживает, а самого Ящера, такая она была сильная, холодная и твердая. Но он лишь напрягал силу рук…

А потом на его затылок обрушилась боль, и он провалился в глухую беспросветную темноту.

Глава 8

– Я знал, что это ты был, – пробормотал Добрыня, когда стал приходить в себя. Сквозь гудящую муть в голове видел склонившегося к нему Саву. – Но что ты настолько дурень, не учел.

Сава молчал, прикладывая к разбитой голове посадника намоченную тряпицу. Потом просто сидел в стороне, пока Добрыню мутило, выворачивало наизнанку. Такое бывает после удара по голове, Сава видел это и раньше. Ничего, отлежится маленько посадник – и полегчает ему.

Священник не жалел, что оглушил его. Но лишь через время сказал:

– Ты душегубец, ты на свою мать руку поднял. Знал бы, что у тебя на уме, не пошел бы с тобой вообще.

– Да, так было бы лучше, – согласился Добрыня, откидываясь на спину. Вверху, в кронах, мерцал вечерний свет, все казалось немного расплывчатым, да еще какие-то рожицы скалились сквозь листву. Духи нави. Или просто мерещится?

– А где она? – спросил он через время, попытался подняться, но охнул и снова лег. Много же силищи было в этом глупом святоше, мог бы и вообще прибить.

– Что тебе до того, где Малфрида? Опасаешься мести? Или снова хочешь ей зло причинить?

– Если она столько зла совершает, почему бы и не попытаться ее остановить?

И тут неподалеку прозвучал голос самой ведьмы:

– И какое же зло я тебе сделала, Добрынюшка?

Посадник все же приподнялся, посмотрел на нее.

Малфрида сидела спиной к нему, ее длинные взлохмаченные волосы шевелились, но сама она казалась неподвижной, поникшей. Впору пожалеть. Или устыдиться того, что совершил. Но Добрыня не позволил себе сострадать ведьме.

– Ты не только мне зла хотела. Ты на все словенское племя колдовской морок наслала, на всю землю новгородскую. И если твое чародейство останется в силе, много еще крови на Руси прольется. Если же тебя не станет… Как говорят, чары спадают, когда гибнет сам чародей.

Она все же повернулась, подошла. Добрыня содрогнулся, заметив на ее белой шее темный след от удавки. И говорила она как-то хрипло, с трудом.

– О чем говоришь? Какой морок?

Как будто ей неведомо было! Хитра. Но теперь Добрыне не имело смысла таиться. И он все рассказал. И как Новгород восстал, и как люди словно околдованы были, и сколько убийств в запале горячечном совершили. И это будет длиться годы и годы. Много смертей принесет. А еще Добрыня поведал, как волхв Соловейка проговорился, что морок наслан тем, кто кровная родня самому посаднику.

– И ты решил, что это я? Гм. А если я скажу, что нет во мне столь мощного чародейства, чтобы целый край заморочить?

Произнесла это спокойно, но с такой грустью, что Добрыня вдруг засомневался в своей убежденности. Ранее казалось, что все верно понял: его мать родная – ведьма. И сильная ведьма, ненавидящая христианство и мешающая ему. Однако она сказала, что, дескать, ей это не под силу.

– Многое, видать, болтают о моей силе на Руси, – грустно продолжала Малфрида. – А когда люди чего-то не понимают, то готовы поверить во все, что скажут. Вот и ты поверил. Я думала, что ты умнее, Добрынюшка.

У него раскалывалась голова, мыслить было трудно. Но все же произнес:

– Если Соловейка сознался, что чародейство наслано близким мне по крови, то кого же он имел в виду, если не тебя, мою родительницу?

Она приблизилась. Пристально посмотрела на него. И Добрыне совсем плохо сделалось от ее печального взгляда.