Симона Вилар – Сын ведьмы (страница 32)

– О том, какой веры был князь Ярополк, люди всякое говаривали. Но что он на капище в положенные дни ходил – сам видел. И Свенельд за его плечом стоял, как верный его советник. Хотя и про Свенельда говорили, что он к христианству склонялся. Однако уважения к нему и славы его это не умаляло. А потом случилась беда: брат Ярополка Олег Древлянский убил на охоте старшего сына боярина Свенельда Люта.

– Что? Люта убили? Надо же! – Малфрида даже призадумалась, упершись подбородком о кулачок. – Помнится, Лют славный молодец был, разумный такой и собой пригожий. А вот Олег всегда казался мне противным мальчишкой. Не удивлена, что он такое лихо сотворил. Но с чего бы это?

Добрыня продолжил рассказ, поведав, что Лют владел частью земель в древлянском племени, доставшихся ему от родителя Свенельда, и что Олега это всегда бесило. Он утверждал, что только он князь древлянский, поскольку так порешила боярская дума в Киеве. Однако из почтения к Свенельду земли вокруг Искоростеня за Лютом все же оставили. И вот как-то столкнулись Олег и Лют на охоте во время осенних гонов за зверем. Олег тут же обвинил Люта в том, что тот охотится в его владениях, и приказал своим людям схватить сына Свенельда. А когда тот заартачился, Олег взял и пустил в него стрелу, убив на месте.

Свенельд, прознав про то, сильно разгневался. Он явился в палаты к Ярополку и приказал, чтобы князь наказал убийцу его сына. И Ярополк послушался своего верного воеводу, собрал рать и двинулся в древлянские земли. Олег же, прознав, что брат на подходе, да еще и со Свенельдом, не рискнул встретиться с ними и кинулся в свой город Овруч. Причем так кинулся, что и его воины, опасаясь кары за смертоубийство, тоже помчались за ним. И так уж вышло, что на мосту у ворот Овруча случилась страшная толчея. Люди давили друг друга, толклись, и в итоге Олег в той гуще вывалился из седла и через перила моста рухнул в ров, а следом за ним и конь его. Там и другие попадали, так что когда явился Ярополк со Свенельдом, то во рву было настоящее месиво. Ну и Олега, всего изломанного, оттуда достали потом.

Ярополк тогда сильно убивался. Винил во всем Свенельда, дескать, из-за него родной брат князя погиб. Вот тогда Свенельд разозлился и уехал. Но в Киев не вернулся, отправился куда глаза глядят. Люди так и не узнали, где он обосновался. Правда, рассказывали, что оставшийся сын Свенельда, боярин Мстиша, порой навещал его, но где отец укрылся, не сказал Ярополку. А позже и Владимиру не признался в том. Этот Мстиша – хитрый парень: когда Владимир захватил Киев, он отсиделся у себя в Дрогожичах, а после едва ли не одним из первых к победителю на поклон явился, чтобы напомнить, как верно его отец служил всему роду Владимира, и сам обещал так же служить. Владимир его приветил, но сколько бы ни пытался узнать, где сам Свенельд, жив ли еще, Мстиша так и не сказал. Дескать, отшельником-пустынником живет его родитель, с князьями никакого дела иметь не желает. Богу молится. Вот Владимир и не стал старого воеводу тревожить. Однако с тех времен много воды утекло. Может, и помер уже прославленный Свенельд.

Малфрида за все время рассказа сидела притихшая, молчаливая. Но тут изрекла: не верится ей, что Свенельда уже нет среди живых. Она бы сердцем почувствовала, если бы он ушел. Не чужой ведь ей человек.

– А ты погадай на него. Ты же чародейка. Может, и проведаешь, как там все у Свенельда.

Но Малфрида только опустила голову, завесившись длинными спутанными волосами.

– Не могу. Свенельд крещение принял. А крещеных проследить у меня не выходит.

– Однако, видать, ты уже пыталась вызнать о нем, – закусив сорванный стебель, заметил Добрыня. – Видать, важен для тебя Свенельд прославленный. Я вот даже припоминаю, как люди сказывали, что боярыней Свенельда ты некогда хаживала. Жили вы вместе. А теперь в память о нем и меня Свенельдом наречь захотела.

Ведьма вдруг разозлилась, глаза желтизной вспыхнули.

– Вижу, много чести тебе, бродяга, называться славным именем первого на Руси воеводы. Ладно, забудь. Иное имя тебе завтра придумаю. А пока… отдыхай, раз ты мой гость.

– И что, Ящером сегодня меня пугать не станешь?

Она лишь посмотрела пронзительно. Казалось, что сейчас что-то злое ответит, мрачное. Но она лишь махнула рукой на лестницу, что вела в избушку. Сказала, чтобы располагался, там его никто не потревожит. А она пока…

Что «пока» – не сказала. Отодвинулась от гостя. Но он не унимался, все твердил, что за спутников своих, Забаву и парня, волнуется.

– Ничего с ними без моей воли не случится, – не выдержала наконец ведьма. И, словно вспомнив о чем-то, сразу ушла – печальная, гордая, одинокая. Добрыне даже жалко ее стало. Но жалеть чародейку он себе не позволил. Не для этого сюда явился.

Он обследовал ее избушку. Удобная она у Малфриды была, по-своему богатая. Волоковые окошки открыты в ночь, наличники в резьбе. Ложе широкое стояло изголовьем к бревенчатой стене – не какие-то там полати, а как господская одрина. Да еще тканым покрывалом застеленное. Добрыня это покрывало внимательно оглядел. Нитка была шерстяная, но шелковой тесьмой проплетенная. Вот он и стал шелковые нити выплетать, совсем изорвал покрывало. Зато из шелка ему удалось сплести крепкий шнурок-удавку. Закинуть такой на шею чародейке да сдавить посильнее. Но понимал, что с такой, как ведьма, это будет непросто. К тому же, учитывая ее страшную силу, лучше камнем сперва оглушить. И Добрыня долго бродил в сгущающихся сумерках вдоль озера, выискивал, где покрупнее булыжник. Или какая из коряг покрепче. Мало ли что ему может пригодиться, когда час настанет?

За всеми его хлопотами наблюдали лесные нелюди. Один раз белесый призрак какой-то старухи за плечом замаячил; она разевала беззвучно рот, как будто браниться пыталась, норовила костлявыми руками коснуться, но отдергивала их, словно обжегшись. А то и вообще дивное произошло: земля вокруг стала подрагивать, гул равномерный и тяжелый раздавался, словно двигался некто невероятно огромный. Добрыня даже о Ящере подумал, но потом заметил двух здоровенных седых мужиков, возвышавшихся над самыми высокими деревьями. Они шли друг за другом сутулясь, тяжело ступали, будто каждое движение огромных тел давалось им через силу. В сумеречном свете их лица казались печальными, как на похоронах, одеты тоже были во что-то темное, но уж больно истрепанное, все в прорехах. В какой-то миг Добрыне показалось, что его заметили, – тяжелый бесстрастный взор одного из них, словно проникая сквозь чащу, был обращен к Добрыне. Потом и другой посмотрел. От этого пустого, неживого взгляда даже кровь в жилах застыла. Но потом гиганты двинулись дальше, ушли, так же медленно ступая, только гул их тяжелых шагов еще раздавался, пока не стало тихо. Добрыня понял – волоты это были, древняя раса, обитавшая тут в древности до того, как начали расселяться люди. В сказах старинных говорилось, что волоты в чем-то прародители славян, но уж больно тяжелы для матери-земли они были, вот и вымерли, перестали плодиться, оставив лишь частицу своей богатырской крови в самых сильных хоробрах. Но увидеть их тут, в нави… Добрыня понял, что в этом мире все столь древнее, что тут даже смогли доживать свой век последние древние великаны волоты.

Ночь текла своим чередом, Добрыня даже подремывать начал, но боролся со сном. Заснуть ему было страшно – нет ничего хуже того, чтобы оказаться беспомощным перед тем, кто зовет его во сне. Зато всех этих скалящихся и подползающих духов навьего леса он отчего-то совсем не опасался. Даже перед волотами, которые так впечатлили его, Добрыня от страха себя не потерял. Может, потому что он сын Малфриды и в нем есть частица ее колдовской крови? Однако, скорее всего, эту спокойную уверенность Добрыне дали рассказы Свенельда, пояснявшего ему, еще отроку, что человек сильнее нелюдей и духов. Потому и уходят они в свой мир нави, куда обычному смертному без провожатого нет хода. Свенельд в этом разбирался, он не только рати водил, но и сражался с колдовством, с нежитью, духами, упырями. Добрыня всегда старался на Свенельда равняться и страстно желал, чтобы именно Свенельд оказался его отцом. Ведь неспроста воевода всегда ему покровительство оказывал. Как-то Добрыня даже спросил о том Свенельда. Но тот резко покачал головой, приказав больше об этом не спрашивать. А ведь Малфрида до сих пор Свенельда не забыла. Может, и признается… О таком только женщина знает.

Сквозь ночной сумрак со всполохами призрачного света прошла неприкаянная тут Дрема. Дреме надо в мире людей быть, там она расслабление и сон спокойный дает. А тут Добрыне пришлось облить себя водой из озерца, чтобы согнать наваливающуюся сонливость. Нет, заснуть ему тут, да еще без креста, опасно. Сколько он так, без отдыха, продержится? И где это его мать-чародейка шастает? Так ведь и не признала Добрыню… Да и помнит ли такая, как она, что у нее когда-то дети были? Похоже, уйдя из обычного мира, она сама превратилась в нелюдь.

О том, что в Малфриде осталось нечто человеческое, Добрыня узнал, когда она неожиданно возникла рядом. Похоже, он все же задремал, когда вдруг ощутил, как его обнимают нежные, теплые руки, как к телу прижимается горячее дрожащее тело, как уста опаляют уста. И это было так сладко! Еще сонный, расслабленный, он вмиг почувствовал горячее желание, ответил на поцелуй, отдался этим объятиям, потом и сам стал целовать ее жарко. Она же навалилась на него, урчала, как кошка, руки ее шарили у него под одеждой.