Симона Вилар – Сын ведьмы (страница 22)

– Да какой же это Бог, если людям разрешил сделать с собой такое? Что за сила у него?

– А вот в том его сила, чтобы смерти не бояться. Не может он умереть. Это и показал, когда воскрес после гибели. Дабы люди убедились в его могуществе. И поняли, что каждый, кто уверует в Него, тоже будет жить вечной жизнью после воскресения. Ибо он есть Бог истинный, а не возвышенный людьми идол.

– Странное говоришь, – нахмурилась Забава.

– Я лишь повторяю то, чему служители Иисуса Христа учат. Но тебе этим свою хорошенькую головку пока забивать нечего.

Однако Забава не могла успокоиться.

– А правда, что тем, кто новую веру принял, его Бог небесный дороже всего, дороже семьи и людей близких?

Добрыня пожал плечами. Не мастак он проповедовать. Вот и стоял молча, глядя на девушку. Она же ждала ответа, подошла ближе, подняла на бояна глаза. Голубые-голубые они у нее были, губы ну чисто ягода лесная, кожа гладкая, что жемчуг скатный, румянцем красиво подсвеченная. Хороша девка! И, вместо того чтобы отвечать ей, Добрыня вдруг взял ее за подбородок, склонился и стал целовать жарко, обнял сильно.

В первый миг Забава начала отбиваться, но он даже не заметил – так опьянили его уста красавицы, так прикипел к упругому девичьему телу. Она же взбрыкнула раз, другой и вдруг затихла. А он целовал ее до головокружения, пока дыхание не стало сбиваться. Но и потом не отпустил, смотрел в ее запрокинутое личико, на ставшие пунцовыми губы. Только когда Забава подняла отяжелевшие веки, когда взгляд ее прояснился и она, словно опомнившись, стала вырываться, все же отпустил.

– Ну ты! – выдохнула Забава, пятясь от бояна.

И, путаясь в подоле, пошатываясь, пошла прочь, затем побежала, только волосы разлетелись. Подле Добрыни остался лежать на траве упавший с головы девушки венок. Он поднял его, сел под кустом. Надо же… Сам от себя такого не ожидал. Эк его разобрало! Словно в пору юности пылкой. Но ведь и девка-то чудо как хороша!

Женщин в жизни Добрыни было немало – и сенные девушки служанки, и вольные поселянки. Были и боярыни сдобные, и полонянки полудикие. Всех не упомнишь. Он и о супружнице своей законной редко вспоминал, хотя для него она стояла как бы особняком. Ее он ценил и уважал. Жена его была варяжского рода, брал ее себе за морем, когда нуждался в поддержке конунгов63 тех краев. И звалась она Эрна дочь Кари ярла. Эрна – значит умелая. Ей подходило это имя. Она была рачительной хозяйкой, снисходительной госпожой, верной женой и надежной подругой. Никогда не лезла в дела мужа, никогда не донимала глупыми просьбами, но родила ему крепкого, здорового сына, за которого он всегда был спокоен, так как знал – и Коснятин его, и хозяйство, и все, что домом зовется, под надежным присмотром супружницы верной. А еще Эрна была хороша собой. Не так, чтобы впрямь Заря-Зареница, но глазу глянуть приятно. И косы у нее были длинные, светлые…

Добрыня вдруг почувствовал, что глаза застилают слезы. Смахнул их, а они снова налились. Ранее он старался о боярыне своей Эрне не особо кручиниться, но сейчас как подумал, что, вернувшись, не встретит ее… И внутри сдавило. Он тут девкой пригожей тешился, а Эрну… Из-за него же! Как там Путята говорил: видел ее голову отрубленную на колу, по косам примечательно длинным узнал.

Совсем раскис Добрыня. И грустно было, и думалось всякое. Мол, бобылем ходить да без хозяйки жить ему несподручно, а когда вернется, то девок и баб, как ранее, брать не посмеет. Он ведь Владимира Крестителя родич, ему веру новую продвигать надо, так что неженатым похотливым посадником быть уже не сможет. Придется взять за себя какую крещеную. И чтобы люди видели, что у алтаря он с ней обвенчался, и чтобы домом его правила, и чтобы мачехой Коснятину подходящей могла стать. Но когда это будет? Застрял он тут, и еще неизвестно, что его ждет. Ящер еще этот путается…

От мыслей Добрыню отвлек местный богатырь Удал. Этот здоровенный парень уже не единожды к гусляру приставал да просил, чтобы тот научил его биться, – не забыл, как ловко пришлый боян подсечку ему сделал, и решил, что витязь он умелый. Теперь вот просил подучить воинскому умению.

– Да забыл я уже все давно, – пытался отвертеться Добрыня. Этого еще не хватало – дикого вятича воинскому искусству учить! – Ну, сладил с тобой тогда ненароком… Да и какая это подсечка, во имя всех богов! Случайно вышло.

Удал не отставал. Взял руку гусляра и указал на выпуклый бугор мышц на тыльной стороне левого запястья. Дескать, это та самая щитовая мозоль, которая у опытных воев бывает после частых сражений.

– Когда это было! – отмахивался Добрыня.

Но в конце концов пришлось взяться за обучение богатыря. Чтобы не злился и не болтал повсюду, кем мог быть в прошлом голосистый гусляр. Добрыня заставлял Удала нападать на себя, а сам уворачивался от его выпадов, дивясь в душе, что местный силач только на мощь молодецкую рассчитывает, особой ловкости не проявляя. Встанет с огромной, как оглобля, палицей против безоружного, но жилистого Добрыни, даже глаза от усилия выпучит, а как с выдохом начинает разить, тот раз – и уклонится в сторону. Совсем загонял богатыря.

Но Удал не огорчался. Даже нашел чем похвастаться.

– Тебе, гусляр, супротив меня в кулачном ударе не устоять. А то, что мельтешишь, как мошка… это смех да и только. Кто же так сражается? Но теперь мне ясно, почему ты ратное дело оставил. Нет в тебе настоящей силы.

Ну нет так нет. Добрыня хотел уйти, когда сказанное Удалом заставило его вернуться.

– Кого, говоришь, выбирает Малфрида?

– Да уж точно того, кто силу выкажет да ловкость. Именно таких она и присматривает. Я еще в отроках ходил, когда отметил это. А вот теперь сам хочу отличиться.

– Да ты что же, к Ящеру собрался? – Добрыня смотрел на молодца как на умалишенного.

Живя в шумном миру на Руси, где все менялось, он и забыл, что языческая вера пусть и наивная, но искренняя. Вот и Удал был уверен, что после встречи с чудищем его наверняка ожидает новая жизнь в светлом Ирии, хоть и от смерти лютой. Все племя молит богов о тех, кто пожертвовал собой ради блага сородичей, их имена многоголосо повторяются во дни поминания душ, а это великая посмертная слава и гордость всего рода. Не говоря уже о том, что родичи жертв особым почетом пользуются, не остаются в накладе и им всегда достается лучшее при дележе добычи, а волхвы приходят к ним по первому зову, не требуя никаких подношений.

Добрыня вспомнил, что и ранее не раз видывал, когда людские жертвы приносили, причем жертвы никогда особо не сопротивлялись. Конечно, их успокаивали особым пойлом, чтобы момент страшного перехода в иной мир не пугал. Но чтобы вот так ждать и даже готовиться стать жертвой для чудища…

Да, Добрыня уже жил совсем иной жизнью, чтобы по старинке понимать и принимать все это. Ему было понятнее, когда та же Забава не хотела достаться чудищу, да и отец ее, с самой Малфридой знавшийся, тоже постарался дочь оградить от подобного жребия, а заодно обучил, как от того же лешего в лесу уберечься. Может, потому разумница Забава и стремилась избежать жертвенной участи, что что-то знала о Ящере? Или знала о тайных делах хитрого родителя?

Но при этом Забава шептала наговоры травам и цветам, когда срывала их, – просила у них прощения, ведь, по поверью, у растений, как и у людей, есть душа. А местные бабы, перед тем как скрутить курице голову, извинялись за готовящееся смертоубийство птицы – тоже существо с душой. Дровосек, прежде чем дерево свалить, долго с ним разговаривал и просил прощения у древесной души. Душа есть во всем – в дороге, в реке, в облаке – так исстари верили. И всему поклонялись. А вот он, Добрыня, давно ни о чем подобном не помышляет. Но тот, кто по миру поездил да повидал многое, уже на старые верования смотрит иначе. Это тут, в диких чащах, где люди толком и не знают, что за пределами привычных мест делается, можно уверовать во все, что скажут. Ибо знаний нет. А там, где ближе к вольному миру живут да вести извне получают, могут и сомневаться. Вон рыженькая полюбовница Добрыни в первом селище вятичей тоже не хотела жертвой стать. А Удал, почитай, готов. Но как тут не верить в свое особое жертвенное предназначение, если утробный рык чудища то и дело раздается? Добрыня всякий раз леденел, когда его слышал. А местные – ничего. Замрут на миг, а потом опять говорят о чем-то своем. И даже появление воскресшего Глобы их скорее обидело и разозлило, чем подивило: как же так, парень за весь род должен был пострадать, а он вернулся?

Ну а пока в селище с капищем Сварога лесные жители приводили своих детей – парней крепких, девушек покраше. Людно становилось на берегах Ока Земли, всех не расселишь, потому многие палатки и шалаши для пришлых устраивали. Добрыня теперь от людей сторонился: не ровен час кто-то и его узнает ненароком. На Руси он был человек заметный и значимый, а тут… хорошо, если не признают. Поэтому он отпустил бороду, тесьму с головы снял, челкой до глаз закрылся. И старался теперь от веселых посиделок уклоняться, говорил, что бережет силы для празднования дня Ярилы в начале лета, песни сочиняет.

Однако все же его позвали, когда отправлялись на обещанный ранее турий лов. И уж способы охоты вятичей на этих диких быков подивили посадника. В вольных степях южнее Киева на этих рогатых великанов совсем другие гоны устраивали. Там всадники объезжали стада, на ходу присматривая зверя, а потом с шумом-гиканьем отбивали его от остальных да разили стрелами и сулицами. Причем на открытом пространстве степей туры, как бы ни были напуганы охотниками, могли оказать сопротивление, снести силой, покалечить, а то и затоптать людей, своих опасных противников, а также их лошадей. По сути, там силы были равны, а такой трофей, как дикий тур, считался не только богатой добычей, но и победой над мощным животным. Здесь же местные выкопали в чаще яму – несколько дней копали и днище ее все кольями заостренными утыкали, а сверху накинули специально сплетенную из трав и лозы сетку, скрывавшую ловушку. Сами же разошлись загоном и стали бить в бубны, трубить в рога, орать да посвистывать. И так цепью стали окружать и сгонять с выпасов турье стадо, направляя его в сторону ямы-ловушки. А тур несется как поток – все сносит на своем пути. Обычно первым идет вожак, большой черный зверь, за ним молодые бычки, а там и рыжухи-коровы с турьими телятами. Вот так все вместе они и попадали в яму. И вожак, и следовавшие за ним. Рев и стон стоял такой, что впору самому лешему возмутиться. Только последние из стада сообразили дать крен в сторону, по пути сбив парочку неловких охотников. А в самой яме…