Симона Вилар – Светорада Медовая (страница 64)

– Постой, Овадия, – успела перехватить его руку Светорада. – Пускай этот пес сделает все возможное, чтобы спасти близкую мне служанку.

Пожалуй, Светорада сама не осознавала, насколько для нее важно, чтобы Руслана осталась жива. Поэтому она настаивала, сказав, что ей нужно, чтобы Руслана выжила, что пусть жизнь Сабура зависит от того, насколько лекари смогут помочь Руслане. Ведь у этого мусульманского славянина тут большие возможности, и Светорада хочет, чтобы он лично проследил за выздоровлением ее служанки.

Сабур, жадно вслушивающийся в ее слова, стал уверять, что он сделает все необходимое, а потом принялся целовать колени Овадии.

– Я все сделаю, что велишь, благородный шад. Все, что пожелает эта звезда твоих грез.

Овадия чуть наклонился и что-то сказал ему. Светорада только расслышала, что, мол, «не так уж приятно, когда раздирают дикими лошадьми». Княжне не было жаль Сабура, и, хотя сама она еще плохо соображала и ее била дрожь, Светорада сказала, что хочет повидать Руслану и Взимка.

Овадия какое-то время смотрел на нее.

– Я бы сам умер, случись с тобой неладное, моя княжна.

Его голос срывался, в темных глазах, похожих на глаза больной собаки, затаились страдание, страх и мука. Похоже, он тоже понимал, что попытка отравить ее связана с ним самим. И когда он заговорил, его голос звучал глухо:

– Сейчас я увезу тебя, Светорада. Увезу туда, где тебя никто не отыщет. А там… Пусть даже сам могучий Итиль потечет вспять, но тебе нечего будет больше опасаться. Я клянусь тебе в том жизнью моего отца!

ГЛАВА 14

Я видела, как они смотрели на меня, – говорила Светорада Овадию, – и бек Вениамин, и его родич Аарон. В их глазах были неприязнь и угроза.

Овадия мрачно отмалчивался, налегая на правило лодки, уводя ее в темноту узких речных проток среди зарослей высокого тростника. Царевич понимал, что русская княжна могла пострадать из-за него, что враги нашли его уязвимое место и хотели принудить к повиновению.

Светорада, видя, что он молчит, добавила, что зла ей могла желать и Мариам, которая как-то не сдержалась и проявила к ней… почти ненависть. А ведь о Мариам всякое говорят в гареме.

– Не клевещи на Мариам, – почти гневно оборвал Светораду Овадия, мотнув головой в пушистой шапке. – Она знает, что ты для меня значишь, и никогда не причинит мне зла.

– А мне? – тихо спросила княжна.

Овадия сильнее налег на весло, потом что-то крикнул гребцам на непонятном наречии. Они продвигались все дальше, вглубь зарослей, и высокий тростник порой шумел под порывистым ветром, точно вздыхал кто-то.

Светорада сидела подле Овадии, кутаясь в накидку из куньего меха. Было так сыро и пронзительно холодно, что и не верилось, как совсем недавно она дивилась непривычно теплой хазарской зиме. За бортом узкой лодки чуть плескалась вода. Она и не заметила, когда широкая многоводная река вдруг разошлась на множество речных проток и их обступили заросли тростника, которым, казалось, не было ни конца, ни края.

Овадия увез княжну из дворца сразу же после случившегося. Сперва в свою загородную усадьбу, а затем, едва стемнело, по воде подошла эта длинная лодка, на носу которой сидел младший царевич Захария.

– Поехали! – крикнул паренек. – Они уже знают, что ты с русской здесь, и к рассвету могут прислать за вами.

Светорада мало что понимала. Но одно было ясно: подле Овадии она в опасности. Ибо, как бы ни был знатен и почитаем черными хазарами ее нынешний жених, его враги нацелили удар именно на нее.

– Овадия! – Княжна выпростала руку из-под меха и чуть коснулась его плеча. – Овадия, отпусти меня. Отправь домой. Мне страшно.

Он резко дернул плечом, и она услышала, как он бурно задышал.

– Не волнуйся. Я люблю тебя так сильно, что готов сделать все, что они хотят. Пусть думают, что покорили меня. Но я им этого не прощу!

В течение нескольких дней Светорада жила в непривычной для русской девушки обстановке. Это было странное Царство среди высокого тростника, где бесконечные крепи[126] и многочисленные речные протоки окружали небольшой островок с раскидистыми ветлами, а дома стояли на деревянных сваях, ибо даже этот крохотный участок суши в половодье затапливался водой. Сами домики были округлые, построенные из того же тростника, обмазанного глиной, а их кровли укладывались шатром с продыхом на самом верху. Внутри, по центру, располагался обмазанный глиной очаг, полы покрывали меха. В таком жилище было тепло. Но стоило поднять закрывающую проход шкуру, как промозглая сырость начинала пробирать до костей, несмотря на теплую стеганую одежду и меховую накидку.

Хазары издревле жили среди этих многочисленных проток Итиля, где по вечерам в кустах что-то хрустело, булькало и даже как будто нашептывало. Это навевало жуть. Овадия заверил Светораду, что здесь ее не отыщут, ведь в крепях все подчиняются власти второго шада, его брата Габо. Княжна только однажды видела этого Габо – коренастого и, как все степняки, кривоногого, с перекошенным от протянувшегося через пустую глазницу шрама лицом – и сразу вспомнила рассказ иудеек о том, как бек Вениамин выбил ему глаз. Обычно Светораду развлекал только Захария. Вместе с ним она иногда плавала на лодке по запутанным водным протокам, где юноша прекрасно ориентировался, хотя однажды признался Медовой, что и ему порой приходится завязывать стебли на узел, чтобы не сбиться с пути, а приметы вроде сломанной коряги на островке или неожиданно расширяющееся среди водных рукавов озерцо служат ориентиром для многих обитающих тут кара-хазар.

Сам младший царевич находил эти запутанные водные чащи восхитительными. Он рассказывал Светораде, как тут хорошо бывает по весне, когда в реках столько рыбы, что ее косяки почти несут лодку, а водные птицы, взмывая ввысь, закрывают небо, словно тучей. Сейчас здесь холодно и неуютно, однако видела бы Медовая этот край, когда зацветают прекрасные лотосы, подобные звездам! Их огромные листья лежат на поверхности воды, и капли влаги катаются по ним, а сверху раскрывается невероятной красоты цветок, огромный, величиной с суповую тарелку. Лотос цветет всего три дня: в первый день его лепестки ярко-розовые, почти пурпурные, на второй день они светлеют, а к третьему дню становятся почти белыми, и весь этот край как будто озаряется упавшими с неба звездами – такая красота!

Светораде, мерзнувшей среди сырости и негаданно ударивших морозов, подобная картина казалась почти невероятной. По вечерам она возвращалась в свое жилище, сидела, скучая, среди женщин. Они пряли, одной рукой сучили нитку, а другой выдергивали шерсть из прялки. Княжна смотрела, как, подпрыгивая, крутится веретено, и думала: «Совсем как у нас».

Вскоре Светорада с некоторым удивлением узнала, что главной среди местных женщин является славянка из племени полян, сильная, еще ядреная женщина по имени Белава, жена царевича Габо. Белава держалась со Светорадой приветливо.

– Габо не злой, – говорила она молоденькой княжне. – Правда, когда идет в поход, то лют становится. Пока не насытится. А в походы он в основном ходит на Русь. По весне сговаривается с кабарами,[127] они собирают отряды и отправляются на Русь – за скотом, рабами, медом и воском. Никогда без добычи не остаются.

Белава говорила об этом простодушно, а у Светорады душа замирала. Русь… Далекая, родная, подвергавшаяся постоянным набегам. Но Белава, несмотря на кажущуюся простоту, скоро уловила настроение гостьи. Даже как-то заметила с упреком: чего, мол, брови хмуришь, красавица? Не один Габо живет набегами на Русь, вон и Овадия не единожды промышлял так же. И если Габо давно известен как находник на днепровские земли, то Овадия не упускает случая попытать удачи в набеге по итильскому пути. До самого Ростова, как ей сказывали, доходил, да и земли вятичей именно он подчинил, обложив данью. Даже бек Вениамин хвалил его за это.

После этого разговора с Белавой княжна долго молчала. Овадия… Добрый, веселый, внимательный и влюбленный… И он же… находник! «До Ростова доходил…» – вспомнила она слова жены Габо. Светораде от одной только мысли об этом становилось дурно. Надо будет с ним переговорить… уточнить… выведать…

Овадия появился не скоро, однако не смог уделить внимания княжне. Он постоянно куда-то спешил, с кем-то встречался. К нему часто приезжали знатные тарханы, мужчины что-то обсуждали, собравшись в самом большом жилище, в доме Габо, пили кумыс, спорили. Обычно подле Овадии сидел его брат Габо. Они странно смотрелись рядом, эти непокорные сыновья кагана Муниша. Габо, мрачный, суровый, в своих заскорузлых шкурах больше похожий на волка, чем на выросшего во дворце царевича, который тоже когда-то изучал Тору и носил шелка. Овадия с его быстрыми движениями, живой речью и величавой манерой, даже несмотря на присущую ему некоторую суетливость, подле Габо выглядел ярким и привлекательным.

Как-то Светорада вошла в юрту, где заседали тарханы во главе с Овадией и Габо. Она держала в руках кувшин с подогретым медовым настоем, который стала разливать по чашам. Мужчины умолкли, смотрели на нее. Во взгляде Овадии было восхищение и нежность, у других любопытство, только Габо хмыкнул и отвернулся. Однако никто не стал перечить, когда княжна, отставив кувшин, не вышла, а подсела к Белаве, занятой вышиванием.