Симона Вилар – Светорада Медовая (страница 50)
По сути, она хотела отвоевать для себя хотя бы слабую надежду на свободу. Ведь если на Руси ее братья узнают, что она томится в Итиле, они могут разыскать ее и выкупить. Однако, увидев, как округлились глаза евнуха, как открылся его рот, словно он беззвучно тянул звук «о-о», Светорада поняла, что этой надежде не суждено сбыться.
Сабур даже руками замахал, как бы отгоняя мошку – не слишком почтенный жест для столь важного мужчины.
– О, великий Аллах! Вы даже не понимаете, чего требуете, княжна! С богоизбранным каганом никто не имеет права требовать встречи. Он священная особа, его берегут и холят весь срок его правления, ибо он – живое воплощение благополучия Хазарии на земле. И только он волен решать, с кем видеться. И не иначе!
Светорада чуть выпятила нижнюю губку, изобразив пренебрежение. Пусть этот иноверец и благоговеет перед отцом царевича, она достаточно высокородна и не собирается впадать в священный ужас перед ним. И княжна отвернулась, давая понять, что не желает больше общаться.
Внезапно ей стало грустно. Она все еще была переполнена болью утраты, а ей всячески давали понять, насколько она тут беззащитна и зависима. Но что бы хотелось ей самой? Свободы! А Овадия… Где-то в глубине души Светорада решила, что еще задаст ему. Пусть каган Муниш и священная особа, но его-то сын у нее на коротком поводке. И она, даже не отдавая себе в том отчета, ощутила некоторое удовлетворение от этого.
Пока же Овадии не было в Итиле, Светорада просто изнывала от скуки. Служанки каждый день водили ее в парную, мыли и умащали благовониями. Ее волосы споласкивали лимонной водой, потом долго полировали шелком, отчего начинало казаться, что каждый локон сияет подобно огненному солнышку. Ежедневно к Светораде приходила толстая рослая туркменка, которая раскатывала на низеньком топчане в ванной комнате белое полотно и после того, как Светорада нагая ложилась на него, начинала широкими движениями массировать ее тело. Это была довольно приятная процедура, а голос туркменки, когда она давала пояснения наблюдавшей за ней Руслане, даже убаюкивал.
– У твоей госпожи, Руса, чудесная кожа, плотная, упругая, но удивительно мягкая. Такую только боги дают, и работать с ней – сплошное удовольствие. А теперь, милая, делай, как я, учись. – И она показывала Руслане, как ребром ладони стучать по бедрам и спине княжны.
Руслана, сдувая выбившиеся от усердия пряди волос, усиленно мяла плечи и шею Светорады. Когда же в соседней комнате начинал хныкать Взимок, и Руслана взволнованно оглядывалась на дверь, ее отпускали. Светорада же оставалась лежать, расслабленно подремывая под руками массажистки, пока в соседнем покое женщины щебетали или играли на музыкальных инструментах, а Руслана кормила и переодевала свое дитя.
В общем, это была сытая и спокойная жизнь, которая погружала в атмосферу безделья, но, с другой стороны, утомляла своим однообразием. Привыкшую обычно находиться в центре внимания Светораду такое полусонное существование тяготило, она скучала и тосковала, почти завидуя Руслане, у которой теперь было много обязанностей и забот. Та оказалась довольно сметлива в изучении языка, и, пока княжна или служанки нянчились с маленьким Взимком, она уходила по поручениям, заводила знакомства. Возвращаясь, рассказывала Светораде, какая тут царит роскошь, какие повсюду яркие ковры, как красивы позолоченные решетки в арках переходов и на окошках, как изумительны отполированные деревянные колонны внутренних двориков, какие богатые бронзовые светильники стоят в простенках, в чашах которых неугасимо горит масло, не дающее ни запаха, ни копоти.
– Ты не скучаешь по Ростову? – порой спрашивала ее Светорада.
В ответ получала почти недобрый взгляд исподлобья.
– Я заставила себя не думать о прошлом. Так легче.
В распоряжение княжны был предоставлен небольшой садик, окруженный кирпичными стенами. Посередине находился бассейн, обложенный цветными камушками. В нем плавали маленькие красноперые рыбки, которые при звоне ее колокольчика всплывали веселыми стайками. Светорада от скуки полюбила кормить их. И еще ей нравилось смотреть на танцы плясуний, которых присылали услаждать ее взор. Все они были смуглые, тоненькие, с насурмленными, сведенными в одну линию бровями; их шаровары и блузки, увешанные металлическими бляшками, звенели при каждом движении. Девушки плясали ритмично и слаженно, изгибаясь дугой, вскидывая руки, кружась, подрагивая обнаженными животами. И вот однажды Светорада неожиданно присоединилась к ним.
Плясуньи сперва опешили, потом, видя, как хорошо у нее получается, заулыбались. А Светорада плясала не останавливаясь. Шуршали шаровары, бренчали многочисленные тонкие браслеты на руках и ногах, разлетались косы. Она кружилась и извивалась. Ах, как же она когда-то любила танцевать, как любила привлекать к себе внимание! Опять перебежка, ноги семенят, стан плавно изгибается, грудь дрожит, бедра сладострастно покачиваются, в то время как руки медленно извиваются по-лебединому.
Бубны позванивали, а у нее в душе словно звучала мелодия ее далекой родины. И нахлынули воспоминания… Вот она, просватанная невеста князя Игоря, по просьбе отца белой лебедушкой плывет по двору детинца в Смоленске; вот она пляшет у костра, где собрались ее приятели, вот бежит в хороводе вокруг чучела славянского Ярилы в день празднества этого ярого божества силы и плодородия. И за руку ее держит Стемка… Стема, Стемушка… Она заставляла себя не думать о нем, но разве забудешь? Разве отвлечешься, даже отдавшись пляске – незнакомой, бесконечной, утомительной…
Кое-кто из танцовщиц уже жадно хватал ртами воздух, сбившись с ритма, другие в изнеможении опускались на пол. Княжна не останавливалась, хотя лоб ее уже взмок, а колени дрожали, глаза затуманились. А потом она вдруг рухнула как подкошенная на ковер, зашлась в долгом надрывном плаче. Женщины вокруг нее забегали, засуетились. Руслана поспешила принести княжне маленького Взимка, сонного, похныкивающего, который сразу заулыбался, увидев Светораду, обычно баловавшую и нянчившую его. И когда его мягкая ладошка коснулась заплаканных щек княжны, та стала постепенно успокаиваться. Спросила вдруг Руслану:
– Ты не скучаешь по его отцу?
И почти бесстрастно сообщила Руслане о гибели Аудуна.
В тот вечер они долго говорили о прошлом. Оказалось, что порой это даже приносит облегчение. Руслана рассказывала, как ее отец Путята все гадал, кем может быть пришлая, все думал, что она некая боярышня, какую умыкнул лихой Стрелок. Но что их новая родственница сама смоленская княжна…
А еще Руслана поведала о том, что таила в глубине души: о своей горькой и безответной любви к пасынку Скафти.
– Я ведь видела, как он на тебя смотрит. Медовая, – вздыхала она. – Словно ты для него солнышко ясное. На меня же и не глянет лишний раз, а если надо сказать что-то, смотрит так, будто я чурка деревянная… Я же отдавалась его старому отцу, а когда тот, насытившись, засыпал, все думала, как бы сложилась моя жизнь, если бы родителю удалось просватать меня не за Аудуна, а за Скафти…
– Он бы не женился, – сказала Светорада.
И объяснила, отчего Скафти так и не сошелся в браке ни с одной из женщин.
Это была давнишняя доверенная ей тайна златовласого варяга. Живи они по-прежнему в Ростове, Светорада бы и не подумала говорить об том Руслане. Но Скафти уже не было в их жизни. Княжна сообщила, что обозленный на строптивого раба Азадан продал его кому-то на вечное мучение. Руслана расплакалась от такой вести. Голосить не смела, вот и сидела, тихонечко всхлипывая в углу и качая на руках уснувшего Взимка. Свою деточку, кровиночку, то немногое, что осталось у нее от прежней жизни. А у Светорады не было и того…
На следующий день княжна опять танцевала. Врожденное чувство ритма и природная грация позволяли ей с ходу перенимать у местных плясуний манеру двигаться, а сдерживаемая доселе внутренняя сила просто рвалась наружу. Светорада все не могла успокоиться и опять переплясала всех девушек, как будто на Русальей неделе[111] соревновалась с кем в танце, добиваясь благосклонности лесных духов, примечавших самую лучшую. Но в этот день танцовщицы были готовы к подобному; они не выплясывали с неугомонной русской до упаду, а вступали в танец по очереди: пока одни отдыхали, другие кружились перед златовласой красавицей, извиваясь под ритм бубнов и звеня подвесками и браслетами. Видно, кто-то из них сообщил Сабуру о странном поведении гостьи шада, и евнух пришел, долго смотрел, как доводит себя до изнеможения русская княжна.
– Я вижу, что мне не следует держать вас в стороне от иных обитательниц дворца, – задумчиво произнес он. – Поэтому завтра я отведу вас в большой сад, где любят гулять женщины кагана и жены его сыновей. Однако сперва должен вас кое от чего предостеречь.
Он уселся на ковер, скрестив ноги, подождал, пока Светорада отдышится после пляски, и стал рассказывать.
В гареме, сообщил Сабур, существует некое соперничество между женщинами. Все они считают себя красивыми, все гордятся своим положением и добиваются любви и внимания своих повелителей. Но это не мешает им одновременно интриговать друг против друга, добиваясь некого возвышения среди остальных. Так сказать, своеобразная борьба за влияние в узком женском мирке дворца. Сейчас самой влиятельной среди них является царевна Захра, дочь булгарского хана, которую по традиции отдали в гарем кагана как залог мира между двумя народами. В свое время каган Муниш не обратил на Захру никакого внимания, и она стала женой его влиятельного и мудрого сына Юри, добилась высокого положения и по сути управляет всеми в гареме. Почти всеми, уточнил он, ибо главными супругами все же остаются иудейки, а гаремные женщины – это прежде всего дань древней традиции. В гареме женщины стараются внести в свою жизнь хоть какую-то остроту, потому и соперничают, ревниво приглядываются ко всякой новенькой. О Светораде уже пошел слух во дворце, и женщины испытывают к ней особое любопытство.