Симона Вилар – Лесная герцогиня (страница 63)

Наконец ему все же удалось поймать начавшую подремывать птицу, и, надев на пищавшего ястреба клобучок, он стал осторожно взбираться наверх. Это было делом нелегким, особенно учитывая, что одна рука у него была занята. Он устал, даже в пот бросило. Теперь, с возрастом, подобная усталость стала накатывать на него все чаще и вызывала в старом воине чувство потаенного стыда. Однако он почти взобрался на скалу, когда сверху вдруг посыпались камешки, и он понял, что там кто-то есть.

Медленно поднял голову. Так и есть. Люди Гизельберта – Гильдуэн, Матфрид и близнецы. Глядели на него, нагло оскалясь.

Эврар внутренне сжался и про себя обозвал себя глупцом. Ведь не забыл еще, как они уже пытались выследить его. А теперь… Их намерения не вызывали сомнений. Увидел, как Матфрид Бивень медленно вынул меч. Гильдуэн довольно кивнул.

– Надоел ты нам, старый сыч. Да и пора тебе уже пожариться в преисподней.

Эврар отшатнулся. Но Гильдуэн лишь засмеялся. Мелит еле держался, упираясь ногами в выступ, цеплялся свободной рукой за край утеса. Но когда Матфрид занес меч, вдруг рывком сорвал клобук с головы птицы, кинул прямо в улыбающееся лицо Бивня.

– Пошел!..

А сам стал падать. Ударился боком о выступ, скатился далее, чувствуя, как колючки дерут тело, как, набирая скорость, тело несется далее, ударяясь и переворачиваясь.

Эврара спас куст. Он зацепился за него на полдороге, и хотя это и не остановило падения, но смягчило его. Колючая ветка хлестнула по горлу, и он опять покатился, задыхаясь от боли и ожидая, что любой последующий удар будет последним.

Внизу тек быстрый ручей, весь в острых обломках скал. Но Эврар угодил на единственный плоский из них. Видимо, не пришел еще его смертный час. Но, побитый и истерзанный, он даже не сразу это понял. Был оглушен, почти бездыханен. Но как сквозь мглу видел крошечные фигурки на фоне неба над скалой.

«Сейчас спустятся и добьют меня», – лениво и безразлично подумал он. Но нет. Они остановились на утесе, столпились вокруг что-то кричавшего Матфрида. Потом ушли.

Эврар даже не мог понять, сколько он так пролежал. Не было сил пошевелиться. Да и мог ли он? Наверняка весь изломался. Но постепенно шум воды стал слышен отчетливее, а ее ледяные струи, перекатывающиеся через валун, на котором он лежал, окончательно привели его в чувство. Попробовал пошевелиться, потом сел.

Тело болело и саднило, одежда была изорвана в клочья, кое-где в крови от царапин и порезов. Но сам-то он не пострадал. Только голова гудела как котел. Но постепенно холод и сырость окончательно привели его в чувство. Только теперь заметил, что вокруг уже окончательно стемнело. Встал. Дивно, но, несмотря на острую боль от ушибов, он вроде и не пострадал. Пожалуй, ему стоило бы помолиться – Богу, духам леса, охранившим его, или даже возблагодарить дьявола, не надоумившего убийц добить его. Но молиться он не стал. Осторожно пошел, стал искать тропу наверх.

Он окончательно замерз. Да и с головой было словно не все в порядке. Заметил, что не может определить, где находится. Просто шел, не зная куда. Движение хоть согревало.

Лес казался нескончаемым и опасным. Где-то рыкнула дикая кошка, слышалось завывание волков, да и собирающиеся в стаи молодые кабаны, рыхлящие землю, могли вспороть и одинокого путника. А с ним и оружия, кроме охотничьего ножа, не было, но, когда он привычным жестом положил на его рукоять ладонь, сразу почувствовал себя увереннее, даже взбодрился.

Когда в чаще заметил отблеск огня, не сразу понял, где и находится. Но пошел на его свет, пока не остановился как вкопанный. Даже рот открыл – не то от изумления, не то от страха. Он узнал место. Заброшенная хижина Видегунда, дикое, проклятое место, куда никто не осмеливался ходить. Но сейчас сквозь затянутое пузырем окошко явно просвечивал огонь. В хижине кто-то был.

У Эврара волосы зашевелились на голове. Уж не вернулся ли красавчик-оборотень в свое жилище? Мелит медленно стал пятиться к лесу, когда дверь открылась и на пороге появился человек. Не Видегунд.

У Эврара вдруг словно что-то щелкнуло в голове. Он сразу узнал его. Леонтий – грек. Стоял, кутаясь в накидку, потом подошел к жующей у яслей лошади, подсыпал корму. А Эврар-то сначала со страху – фу-ты! стыдно сказать – и не заметил ее.

Меченый весь напрягся. Мысль заработала предельно ясно. Леонтий после ухода от Ренье примкнул к Гизельберту. Может, он и выследил Эмму и теперь ожидает здесь своего хозяина. Чтобы не спугнуть ее, не развеять то глупое очарование от Гизельберта, в каком – черт побери! – словно увязла рыжая. Да и с принцем они встретились как раз недалеко отсюда. Эврар быстро выхватил нож и крадучись двинулся к Леонтию. Тот ощутил чье-то присутствие слишком поздно, оглянуться не успел, когда Эврар сильно оглушил его ударом рукояти ножа в висок.

Когда пришел в себя, то был уже связан по рукам и ногам ремнями от чересседельных сумок и своим же поясом. Эврар не преминул это сделать, памятуя, что, несмотря на кажущуюся хрупкость, грек силен и ловок. Сам же он после встречи с людьми Гизельберта себя не чувствовал готовым к схватке. Но хотя тело и ныло, однако после того, как он, пока Леонтий приходил в себя, подкрепился ужином, что состряпал себе грек, силы все же восстановились. И теперь Эврар беззастенчиво попивал чужое вино из кожаных мехов – сладкое, густое, не то что местные настойки из трав – и ощущал, как после каждого глотка кровь словно быстрее течет в жилах.

Огонь в открытом очаге посреди хижины пылал ярко и высоко. Эврар, озябший в лесу, развел его посильнее. Было светло, и Меченый сразу заметил, когда грек стал приходить в себя, как повернул к нему голову и теперь смотрит широко открытыми глазами, не мигая. По взгляду понял, что тот узнал его.

– Давненько не виделись, Лео.

Он сразу понял, что грек уже не в том привилегированном положении, что при Ренье. Исчез его прежний лоск, одет без обычного щегольства. Выглядит испуганным и жалким. И есть от чего. Эврар не собирался с ним разводить церемонии. Велел рассказывать, что он делает в лесу. Грек молчал. Видел, что и с Эвраром не все ладно. Мокрый, изнуренный, шея расцарапана в кровь, одежда изодрана. Видимо, несладко ему пришлось с людьми принца. И Леонтий не собирался ничего говорить. Не из преданности, скорее из неприязни. Что хочет от него этот изгнанный палатин? Что возомнил о себе? Леонтий не знал, что там у них произошло, но понял, что Эврару пришлось туго. А значит, скоро их найдут и лучше не уступать.

Эврар не спеша отложил мехи. Они с Леонтием слишком давно знали друг друга, чтобы почти угадывать мысли один другого. И Меченый понял, что Леонтий рассчитывает на покровительство принца. Зря. Сейчас они одни, и он, Эврар, не станет ждать, пока кто-то вмешается в их встречу. Да и не желает он упускать предоставленный случай все выведать.

– Не хочешь говорить, Лео? Ладно. Я всегда недолюбливал тебя, однако и у тебя было чему поучиться. По крайней мере тому, как заставлять неразговорчивых развязывать языки.

Когда мелит взял его за кисть руки и потянул, Леонтий не сразу и понял его намерения. Только округлил от страха глаза, когда увидел в руке Эврара нож. И в следующий миг уже зашелся истошным воплем. Руку обожгло, как огнем, а на месте мизинца зияла кровавая отметина и кровь залила остальные пальцы.

– Чего же ты так орешь, Лео? – с издевательским спокойствием осведомился Эврар. – Сам-то небось, когда пытал других, едва не мурлыкал от удовольствия.

Он резко рванул грека за стягивающие его веревки. Близко глядел в расширившиеся от ужаса глаза. Видел даже бисеринки пота у того на переносице.

– Буду резать тебя медленно. Кусок за куском, пока не расскажешь мне, что нужно здесь Гизельберту.

Бросил опять на лежанку. Огладил свои усы. Даже усмехнулся, брезгливо, неприятно.

– А если расскажешь – может, и отпущу. Так что думай.

И тогда, плача и заикаясь, Леонтий заговорил. Эврар слушал и мрачнел. Скрывал за невозмутимой неподвижностью гнев и изумление. Да, долгонько же он прозябал в лесу, не знал, что герцога Длинную Шею хватил удар и теперь он – полупарализованная развалина. Но даже в таком состоянии герцог все еще признанный правитель, и для лотарингцев существенно – кого этот человек, столь долго руководивший ими, назначит своим преемником. А вот Гизельберт этого не понял, повел себя с приехавшим к нему отцом непочтительно. И Ренье поклялся, что проклянет его, что не признает своим преемником, а все свои земли, титулы и имения отпишет дочери. Поэтому-то Эмму с дочерью и ищут везде, где только можно. Конечно, принцесса еще дитя, но ежели ее разыщут и обручат с сыном Рикуина Верденского, то граф сможет быть регентом при ней, а у него достаточно сторонников, которые признают его власть. Ренье-то недолго осталось жить, это все понимают. А Рикуин – та кандидатура, что сможет противостоять непопулярному во многих землях Гизельберту.

– Короче, – перебил мелит. – Что собирается сделать принц с сестрой?

Спросил, и сердце заныло от страха за свою любимицу. Но ответ Леонтия успокоил. Гизельберт суеверен, побоится взять на себя такой грех, как убийство сестры. А вот доказать, что она, возможно, и не сестра ему, нужно. И для этого следует опорочить Эмму. Ведь малейшего подозрения для Ренье будет достаточно, чтобы отречься от дочери. И если Эмма окажется распутницей…