Симона Вилар – Лесная герцогиня (страница 38)

– Я вижу, ты собралась на охоту? – спросила Ута, но на Эмму не глядела, так и шарила глазами по кустам.

– Ты чем-то напугана? – догадалась Эмма.

Ута вздрогнула, даже чуть присела, оглядываясь. Лес стоял тихий, безмолвный. От селения в Белом Колодце долетал звон металла – работала кузня.

– Вот что, красавица, – почему-то шепотом обратилась к Эмме лесная женщина, – мне надо тебе кое-что сообщить. Я давно собиралась, да все не решалась. Но ты всегда была добра со мной и…

Она вдруг умолкла. Вглядывалась, прислушивалась, ноздри ее раздувались, как у оленя, принюхивавшегося на запах опасности. И вдруг лицо ее исказилось таким страхом, что Эмма сама не на шутку испугалась.

– Что случилось, Ута?

– Тс-с!

Они обе замерли. Теперь и Эмма различила легкое потрескивание сучков, шорох. Кто-то приближался со стороны селения. Но лесная женщина глядела не туда. Подняв по-собачьи голову, она втягивала в себя воздух. И вдруг резким скачком кинулась в заросли, исчезла так же неожиданно, как и появилась.

И тотчас Эмма увидела Бруно. Он шел, глядя на нее, словно был уверен, что найдет ее здесь. Она невольно попятилась, даже руку положила на рукоять ножа.

Он остановился в нескольких шагах.

– Опять ждете своего полоумного?

Она кивнула, сделав судорожный глоток. В сумраке под елями силуэт Бруно в медвежьей шкуре казался ей особенно огромным.

– Вам что, доставляет удовольствие мучить меня? – негромко спросил староста, и в медлительности, с какой он произносил каждое слово, чувствовалось нечто угрожающее.

– Не подходи ко мне! – вскрикнула Эмма, едва он сделал шаг в ее сторону.

Бруно остановился. Глядел из-под нависающих на глаза волос.

– Почему вы боитесь меня? Почему избегаете? Вам нужен кто угодно, только не я. Сначала вы тешились с «братцем» Тьерри, теперь с одичавшим Видегундом. Только для меня у вас находится лишь несколько сухих фраз, и вы готовы завизжать, схватиться за оружие, влезть на дерево, если хотите, стоит мне лишь приблизиться к вам.

В его голосе чувствовались ревнивые интонации, и Эмма невольно перевела дыхание. Но все же оглядывалась, надеясь, что вот-вот появится Видегунд и освободит ее от старосты.

– Что тебе надо от меня, Бруно?

– Что? Я хочу знать, почему вы выбрали Видегунда, а не меня!

Эмма даже растерялась, столько боли и ревности было в его голосе. Ей даже стало жаль его. А с жалостью прошел и страх. Бруно, не знавший отказа у женщин, был озадачен, сбит с толку, унижен ее явной неприязнью. Она даже ощутила некое торжество: что ж, знай свое место, лит, расточай свое обаяние на диких поселянок и не смей и мечтать о госпоже.

Она спокойно облокотилась о ствол ели. Глядела на тяжело дышащего, измученного ее пренебрежением Бруно.

– При чем тут мой выбор? Да и какое тебе дело до него? Но если на то пошло, Видегунд хоть менее надоедлив, чем ты.

– Надоедлив? О нет, клянусь святым Губертом. Дело вовсе не в этом. Ни с одной женщиной я еще не был столь терпелив, как с вами. Но чем больше я проявляю терпения, тем дальше вы удаляетесь от меня.

Он подскочил столь стремительно, что она не успела увернуться, когда он сжал ее запястье.

– И я знаю, почему вы дичитесь меня.

Теперь его искаженное лицо было совсем близко.

– Вы считаете, что это я сыграл роль оборотня и убил Тьерри?

Прямо у своего лица она видела его полыхающие темные глаза. Он словно не осознавал своей силы, а она ощутила, как его огрубевшие от работы руки тисками сдавливают ей запястья.

– Пусти меня, Бруно, – как можно ровнее приказала она.

И вдруг со всей силы ударила Бруно ногой под коленку. Он охнул и разжал хватку. Склонился, потирая ногу, а когда выпрямился, увидел, как Эмма бросилась к появившемуся из леса Видегунду. У Бруно от обиды, ревности и гнева потемнело в глазах. И все же он, прихрамывая, пошел к ним. Видел, как Эмма спряталась за спину юноши.

– Что здесь происходит? – не понял Видегунд, но на всякий случай заслонил Эмму. – Бруно?

Он стоял перед старостой, сжимая в руках рогатину.

– Ты, полоумный выродок, лесной пес! – взъярился староста.

Видегунд стоял против него, как березка перед дубом, но не отступил.

– Ты замыслил недоброе, Бруно? Ты готов совершить зло и не боишься адского пламени?

Эмма уже знала, что Бруно страшит перспектива угодить в геенну огненную, что именно так сломил его дерзостную гордыню Седулий. Но еще ни разу она не замечала, чтобы кто-то еще воспользовался тем же приемом.

И на Бруно это подействовало, как всегда. Лицо его вмиг стало несчастным, он согнулся, застонал, рванул себя за волосы. Эмма даже поморщилась, представив, как ему, должно быть, больно.

– Госпожа, – наконец вымолвил он. – Госпожа, я клянусь вам… Я клянусь всем святым, что неповинен в смерти Тьерри. Я готов даже опустить руку в кипящий котелок, дабы доказать, что не я виновен в кончине Тьерри.

– Но ты грозился его убить!

В присутствии Видегунда она держалась почти что дерзко. Вскинула подбородок, стремясь взглядом передать старосте, как он ей неприятен, как она его презирает.

Он криво усмехнулся.

– Да, я ненавидел Тьерри. И когда-нибудь я бы убил его. Но не исподтишка, завалив в лесу. Я бы вызвал его на кулачный поединок или сразился с ним на палицах. Но обязательно, чтобы вы видели, что выбрали не того, что остановили свой выбор на ничтожнейшем. Я ведь понял, что он нравился вам, что он никогда не был вашим братом. И я хотел, чтобы Тьерри погиб в противоборстве со мной, чтобы все видели, что я не уступлю вас никому. Никому! – почти прорычал он, глядя на Видегунда.

Но юноша словно едва замечал его.

– Идемте, госпожа.

Они еще долго слышали, как кричал и бесновался Бруно.

– Тебе следует опасаться его, – сказала Эмма, когда они уже углубились в чащу.

– Не мне, а вам.

Он странно поглядел на нее.

– Этот человек хочет вас.

Эмма вдруг рассмеялась.

– Хочет, и давно. Однако этот зверь еще и любит меня. И это удерживает его. Я не знаю, как это объяснить, но чувствую, что староста не сможет причинить мне вреда. Другим, – она поглядела на юношу, – может быть. Но не мне. Как бы ни был ужасен Бруно, но ему нужно не только мое тело, а и душа. Он жаждет любви: чтобы я тосковала и хотела его, как и другие женщины, которых он покорил.

Она остановилась, заметив, что Видегунд отстал. Стоит, удивленно глядя на нее.

– Бруно? Он любит вас? Любит? Разве такой зверь может испытывать хоть какое-то подобие почтения и любви?

Он приблизился, все такой же неуверенный, удивленный. Эмма бережно вынула запутавшуюся в его светлых волосах веточку.

Он отвел ее руку, опустил длинные ресницы.

Эмма вздохнула. Пошла дальше. «Тебе-то этого не понять, мой бедный дурачок. Твои понятия о любви и почтении схожи с благоговением перед святыней. И зря».

Они заговорили об охоте.

Охота в тот день выдалась удачная. Они подстрелили несколько белок. Видегунд оглушал зверька тяжелой стрелой с тупым наконечником, чтобы не портить шкурку, а добивал валившуюся с веток добычу ударом о дерево. Эмма морщилась. Предпочитала стрелять стрелой с острым наконечником. За поясом у нее уже болталось четыре беличьих тушки, когда в кустах раздался треск и неожиданно выскочил черный вепрь-секач. Эмма предпочла бы не трогать его, но Видегунд резко бросил в него рогатину и, когда раненый зверь развернулся, выскочил вперед с тесаком. Не успела Эмма испугаться, как все было кончено.

Эмма с восхищением глядела на Видегунда, поражаясь его силе и ловкости в сочетании с почти девичьей грацией и хрупкостью. Да, такому действительно не страшен лес. Здесь он в своей стихии.

Быстро соорудив волокуши из еловых веток, он взвалил на них тушу, но не позволил Эмме помогать тащить их.

Вечером в усадьбе пожарче развели огонь, жарили мясо убитого вепря. Ренула старательно поворачивала на угольях жирные куски. Маленькая Герлок, забравшись на скамейку, с интересом наблюдала. И вдруг кинулась к двери.

– Бвуно! Мой Бвуно пьисол!

Староста несколько раз высоко подкинул хохочущую малышку, зарычал на нее по-медвежьи – даже стены содрогнулись. Сел на лавку, усадив на колено Герлок. Покосился в угол, где Видегунд невозмутимо зачищал ножом заготовки для стрел.

Ренула угостила его куском мяса, и Эмма воспользовалась предлогом забрать у него дочь. Ренула, вытирая руки о передник, вернулась к очагу и между делом заговорила о матери Тьерри. Та после смерти сына совсем зачахла, словно с гибелью Тьерри у нее пропало всякое желание жить.

– Я хотела ей помочь, – сказала Эмма, – но она не желает со мной иметь никаких дел.