Симона Бовуар – Второй пол (страница 87)

Я лежу в постели с насморком и думаю только о мадемуазель X. Я никогда еще так не любила никакую учительницу. Уже в прошлом году она мне очень нравилась, а теперь я ее по-настоящему люблю. Мне кажется, даже больше, чем ты. Мне представляется, что я ее целую и чуть не падаю в обморок. Я жду не дождусь, когда опять пойду в школу: ведь я увижу ее[319].

Часто девушка набирается смелости и признается в своих чувствах самому кумиру:

Дорогая… невозможно описать моего отношения к вам… Когда я не могу вас увидеть, я готова на все, чтобы встретиться с вами; я думаю о вас постоянно. Когда я встречаюсь с вами, у меня навертываются слезы и мне хочется спрятаться; я такая маленькая и невежественная по сравнению с вами. Когда вы разговариваете со мной, я смущаюсь, волнуюсь, мне кажется, что я слышу нежный голос феи, какой-то любовный гул, это невозможно передать. Я слежу за всеми вашими движениями, не слышу, что вы говорите, бормочу какие-нибудь глупости. Вы сами видите, дорогая… как это все запутанно. Одно только мне ясно: я люблю вас всеми силами души[320].

Директриса одного профессионального училища рассказывает:

Помню, что в школьные годы мы вырывали друг у друга бумагу, в которую один наш молодой учитель заворачивал завтрак, мы платили по двадцать пфеннигов за кусочек этой бумаги. Еще наши пылкие чувства выражались в том, что мы коллекционировали его использованные билеты на метро[321].

Поскольку любимая женщина призвана играть мужскую роль, лучше, чтобы она была незамужней: замужество не всегда отталкивает юную обожательницу, но стесняет ее; ей очень не нравится, что объект ее поклонения подчинен власти супруга или любовника. Часто эти страсти бурлят в тайне или, по крайней мере, в чисто платоническом плане; но переход к конкретной эротике в данном случае значительно более вероятен, чем с возлюбленным-мужчиной; даже если у девочки никогда не было детских сексуальных отношений со сверстницами, ее не пугает женское тело; нередко ее близость с сестрами или с матерью была проникнута неуловимой чувственностью, и с возлюбленной переход от нежности к удовольствию также произойдет незаметно. Когда в «Девушках в униформе» Доротея Вик целует в губы Герту Тиле, ее поцелуй одновременно и материнский, и сексуальный. Женщины – сообщницы, и это заглушает голос стыдливости; в смятении, которое одна из них вызывает в другой, обычно отсутствует насилие; однополые ласки не предполагают ни дефлорации, ни пенетрации: они удовлетворяют детский клиторальный эротизм и не требуют новых и тревожных метаморфоз. Девушка может осуществить свое предназначение как пассивного объекта, не чувствуя в себе глубокого отчуждения. Именно об этом говорит Рене Вивьен в стихах, описывающих отношения «проклятых женщин» и их любовниц:

Nos corps sont pour leur corps un fraternel miroir, Nos lunaires baisers ont de pâles douceurs, Nos doigts ne froissent point le duvet d’une joue Et nous pouvons quand la ceinture se dénoue Etre tout à la fois des amants et des soeurs[322]. Наши тела – братское зеркало друг друга, В наших лунных поцелуях – бледная сладость, Наши пальцы не потревожат пушок на щеке, И, когда развяжется пояс, мы можем Быть сразу и любовниками, и сестрами.

И в другом стихотворении:

Car nous aimons la grâce et la délicatesse Et ma possession ne meurtrit pas tes seins… Ma bouche ne saurait mordre âprement ta bouche[323]. Ибо мы любим изящество и деликатность, И, обладая тобой, я не терзаю твою грудь… Мой рот не способен жадно кусать твои губы.

Поэтическое употребление слов «грудь» и «губы» ясно обещает подруге, что к ней не применят силу. А девушка отдает свою первую любовь не мужчине, а старшей женщине отчасти именно из страха перед насилием, перед изнасилованием. Женщина, обладающая чертами мужчины, воплощает для нее и отца, и мать: от отца у нее авторитет, трансценденция, она – источник и мера ценностей, она возвышается над окружающим миром, она божественна; но она остается женщиной, а девушка, и когда ее мать была скупа на ласки, и когда, наоборот, слишком долго нежила ее, мечтает, как и ее братья, о тепле материнской груди; в женской плоти, так похожей на ее собственную, она самозабвенно ощущает то непосредственное слияние с жизнью, которое было уничтожено отнятием от груди; а обволакивающий ее сторонний взгляд преодолевает индивидуализирующий ее разрыв. Конечно, любые человеческие отношения предполагают конфликты, а любая любовь – ревность. Но многие трудности, возникающие между девственницей и ее первым возлюбленным, здесь сглажены. Гомосексуальный опыт может перерасти в настоящую любовь; он может принести девушке такое счастье и внутреннее равновесие, что она захочет продлить его, повторить, сохранит о нем ностальгические воспоминания; он может проявить или пробудить в девушке лесбийские наклонности[324]. Но чаще всего он послужит лишь одним из этапов: сама его доступность делает его недолговечным. В любви девушки к старшей женщине отражается ее жажда собственного будущего: ей хочется отождествить себя с кумиром, и, если кумир не обладает каким-то исключительным превосходством, его аура быстро меркнет; младшая, утверждая себя, начинает судить, сравнивать, и другая, выбранная именно за то, что она была близка и не внушала страха, оказывается недостаточно другой, чтобы долго держать девушку в своей власти; позиции богов-мужчин куда более прочны, ибо их небеса расположены дальше. Любопытство и чувственность подталкивают девушку к более бурным объятиям. Зачастую она изначально воспринимает гомосексуальную связь как некий переход, инициацию, ожидание; она играла в любовь, ревность, гнев, гордость, радость, страдание с более или менее отчетливой мыслью, что без особого риска подражает историям, о которых мечтает, но которые не решилась или не имела случая пережить. Она предназначена для мужчины и знает об этом, она хочет нормальной, полноценной женской судьбы.

Мужчина ослепляет ее и в то же время внушает ей страх. Чтобы примирить эти противоречивые чувства, она различает в нем самца, который пугает ее, и лучезарное божество, которому она набожно поклоняется. С приятелями-мальчиками она резка и дика, но обожествляет недосягаемых прекрасных принцев: киноактеров, фотографии которых вешает над кроватью, героев, умерших или живых, но в любом случае недоступных, случайных незнакомцев, которых никогда больше не увидит. Такая любовь не создает никаких проблем. Иногда ее объектом становится мужчина, обладающий высоким социальным статусом или выдающимся умом, но чья внешность не способна внушить любовное волнение, – например, старый чудаковатый профессор. Пожилые люди так далеки от мира, в котором замкнута девушка, что можно тайно отдать им свою любовь, посвятить себя им, как посвящают себя Богу: в таком даре нет ничего унизительного, он принесен добровольно, поскольку в нем нет ничего плотского. Романтическая влюбленная охотно соглашается, чтобы ее избранник выглядел скромно, чтобы он был некрасив, немного смешон: так она чувствует себя в еще большей безопасности. Она притворно оплакивает препятствия, мешающие их союзу, но на самом деле выбрала его как раз потому, что никакие реальные отношения между ними невозможны. Тем самым она может превратить любовь в абстрактный, чисто субъективный опыт, не затрагивающий ее цельности; ее сердце учащенно бьется, она испытывает боль разлуки и муки встречи, досаду, надежду, обиду и восторг, но вхолостую; ее «я» во все это не вовлечено. Забавно отметить, что чем удаленнее кумир, тем он великолепнее: учителю музыки, которого девушка видит каждый день, лучше быть смешным и некрасивым; но если она влюбляется в постороннего человека, вращающегося в недоступных ей сферах, то он должен быть красивым и мужественным. Главное, чтобы ни в коем случае не вставал вопрос о сексе. Все эти головные влюбленности продолжают и закрепляют нарциссизм, где эротика явлена лишь в своей имманентности, без реального присутствия Другого. Часто девушка живет необычайно насыщенной воображаемой жизнью потому, что находит в ней оправдание, позволяющее избегать реального опыта. Она предпочитает примешивать к реальности свои фантазмы. Среди примеров, которые приводит Х. Дейч в «Психологии женщин», есть весьма показательный: одна красивая и соблазнительная девушка, за которой вполне могли бы ухаживать, категорически отказывалась общаться с окружавшими ее молодыми людьми; однако в тринадцать лет она втайне выбрала для поклонения довольно некрасивого семнадцатилетнего юношу, с которым ни разу не перемолвилась и словом. Она раздобыла его фотографию, сделала на ней дарственную надпись от его имени и в течение трех лет вела дневник, в котором каждый день описывала свои воображаемые отношения с ним: они целовались, страстно обнимались, иногда они ссорились до слез, и она в самом деле ходила с красными, заплаканными глазами; потом они мирились, она от его имени посылала себе цветы и т. д. После переезда, разлучившего ее с ним, она писала ему письма, но не отсылала их и сама на них отвечала. Вполне очевидно, что эта история была попыткой защититься от реального опыта, который ее пугал.

Этот случай близок к патологии. Но он в преувеличенном виде отражает процесс, который можно наблюдать у нормальных девушек. У Марии Башкирцевой мы видим поразительный пример воображаемой любовной жизни. Она утверждает, что влюблена в герцога Г., но ни разу с ним не говорила. На самом деле она стремится возвеличить собственное «я»; но она женщина, а главное, в то время, когда она жила, и в той социальной среде, к которой принадлежала, для нее не могло быть и речи о том, чтобы добиться успеха в самостоятельном существовании. В восемнадцатилетнем возрасте она проницательно замечает: «Я пишу К., что хотела бы быть мужчиной. Я знаю, что я могла бы сделаться чем-нибудь, но куда прикажете деваться со своими юбками? Замужество – единственная дорога для женщины; для мужчины есть тридцать шесть выходов, у женщины только один». То есть она нуждается в любви мужчины; но для того чтобы он был способен наделить ее самодостаточной ценностью, он сам должен быть самодостаточным сознанием. «Никогда не понравится мне человек ниже меня по положению, – пишет она. – Человек богатый, независимый полон гордого покоя. Уверенность всегда имеет в себе нечто победоносное, и я люблю в Г. этот вид – уверенный, капризный, фатоватый и жестокий; в нем есть что-то нероновское». Или далее: «Преклонение женщины перед превосходством любимого человека должно быть лучшим удовлетворением для самолюбия возвышенной женщины». Так нарциссизм приводит к мазохизму: эта связь просматривалась уже у девочки, грезящей о Синей Бороде, о подвигах Гризельды и святых мучениц. «Я» складывается словно для Другого и благодаря другому, и чем могущественнее Другой, тем богаче и сильнее «я»; покоряя своего господина, оно вбирает в себя все добродетели, которыми тот обладает: если бы Нерон полюбил Марию Башкирцеву, она была бы Нероном; обратить себя в ничто перед Другим – значит осуществить Другого одновременно и в себе, и для себя; на деле эта мечта о ничто есть горделивая воля к бытию. На деле Мария Башкирцева так и не встретила настолько великолепного мужчину, чтобы согласиться на отчуждение в нем. Одно дело преклонять колена перед божеством, созданным самой собой и пребывающим на расстоянии, и совсем другое – отдаться самцу из плоти и крови. Многие девушки упорно не расстаются с мечтами, даже вступив в реальный мир; они ищут мужчину, который бы превосходил всех прочих положением в обществе, заслугами, умом; им хочется, чтобы он был старше их, уже многого добился в жизни, имел власть и авторитет; их привлекают богатство и слава: избранник представляется им абсолютным Субъектом, который своей любовью передаст им свое великолепие и незаменимость. Его превосходство идеализирует любовь, которую питает девушка: она хочет отдаться ему не потому, что он мужчина, а потому, что он – вот этот человек, лучший из лучших. «Я хотела видеть гигантов, а вижу только мужчин», – говорила мне недавно одна подруга. Во имя этих высоких требований девушка пренебрегает слишком заурядными претендентами и уходит от сексуальных проблем. К тому же в мечтах, ничем не рискуя, она лелеет собственный образ, который пленяет ее как образ, притом что соответствовать ему она не собирается. Мария Ле Ардуэн в «Черном парусе» рассказывает, что ей нравилось воображать себя преданной жертвой мужчины, тогда как на самом деле она была очень властной.