Симона Бовуар – Второй пол (страница 172)

Многие женщины, исполненные чувства своего превосходства, не могут, однако, самостоятельно продемонстрировать его миру. Они стремятся заполучить в качестве посредника мужчину, которого убеждают в своих достоинствах. Они не разрабатывают собственных проектов, не создают своих ценностей, но стремятся присвоить уже созданные. Поэтому они обращаются к тем мужчинам, которые уже обладают влиянием и славой, становятся их музами, вдохновительницами, советчицами, в надежде отождествить себя с ними. Яркий пример тому – отношения Мейбл Додж с Лоуренсом.

Мне хотелось, – говорит она, – завладеть его умом, заставить его создать некоторые вещи… Я нуждалась в его душе, воле, творческом воображении, в его лучезарном видении мира. Для того чтобы стать хозяйкой всех этих важнейших орудий, я должна была владычествовать над его кровью… Я всегда старалась заставить действовать других, даже и не помышляя предпринимать что-либо сама. У меня возникало ощущение особого типа деятельности – некоего плодотворного воздействия. Это была своего рода компенсация за отчаянное чувство невозможности что-либо делать.

И далее:

Мне хотелось, чтобы Лоуренс побеждал благодаря мне, чтобы он пользовался моим опытом, моими наблюдениями, моим Таосом и отлил все это в совершенную форму искусства.

Жоржетта Леблан также хотела быть для Метерлинка «пищей и пламенем», но она хотела еще, чтобы ее имя стояло рядом с именем поэта на книге его стихов. Речь здесь не идет о сжигаемых честолюбием женщинах, которые поставили себе личные цели и использовали мужчин для их достижения, – такими были принцесса дез Юрсен и г-жа де Сталь; это женщины, в которых живет чисто субъективное желание стать значимыми. Они не преследуют никаких объективных целей, но считают себя вправе присвоить трансценденцию другого. Отнюдь не всегда им это удается, но они прекрасно умеют не замечать свои поражения и убеждать себя в своей непобедимой обольстительности. Они убеждены в том, что достойны любви и восхищения, способны внушать желание, и это вселяет в них уверенность в том, что их на самом деле любят, желают, что ими восхищаются. Во всякой нарциссистке живет мольеровская Белиза. Даже невинная и преданная Лоуренсу Бретт строит из себя некую прелестно строгую малютку:

Я поднимаю глаза и вижу, что вы смотрите на меня с лукавством фавна, что в ваших глазах, Пан, светится вызывающий огонек. Я пристально смотрю на вас серьезным и полным достоинства взглядом, и постепенно этот огонек гаснет.

Подобные иллюзии могут породить настоящий бред; у Клерамбо были основания считать эротоманию «разновидностью профессионального бреда». Чувствовать себя женщиной – значит чувствовать себя объектом желания, считать себя желанной и любимой. Знаменательно, что из десяти больных, страдающих «иллюзией любимых существ», девять – женщины. Совершенно ясно, что воображаемый любовник – апофеоз их самовлюбленности. Они хотят, чтобы он обладал абсолютной ценностью; он должен быть священником, адвокатом, врачом, суперменом. Поведение подобных больных всегда отмечено одним общим признаком: воображаемая любовница превосходит всех женщин, она обладает неотразимыми, всепобеждающими добродетелями.

Эротомания может сопровождать различные психозы, но содержание ее неизменно. Больная озарена и возвеличена любовью великого человека, внезапно сраженного ее прелестями, он демонстрирует ей свои чувства, хотя и не прямо, но настойчиво, тогда как она от него ничего не ждет. Иногда такие отношения остаются платоническими, в других случаях приобретают сексуальную форму, но самым характерным в них является то, что могущественный и славный полубог любит больше, чем любим, и что он проявляет свою страсть необычным и двусмысленным образом. Из большого числа случаев, описанных психиатрами, я приведу один, совершенно типичный, взятый из книги Фердьера «Эротомания». Это рассказ женщины сорока восьми лет по имени Мари-Ивонн:

Это был мэтр Ашиль, бывший депутат, заместитель министра, член коллегии адвокатов и совета коллегии. Я познакомилась с ним 12 мая 1920 года. Накануне я хотела встретиться с ним во Дворце правосудия, я давно уже заметила этого крупного мужчину, но не знала, кто он. Увидев его, я почувствовала озноб… Да, между нами вспыхнуло чувство, взаимное чувство, наши взгляды встретились. Я почувствовала слабость к нему с первой встречи, и он тоже… Во всяком случае, он первым намекнул мне на свое чувство, это было в начале 1922 года. Он всегда принимал меня у себя в гостиной и при этом бывал один, как-то он даже отослал своего сына… Однажды он встал и пошел мне навстречу, продолжая разговор. Я сразу поняла, что это был порыв чувств… Он говорил мне вещи, понятные только мне. Говоря мне любезности, он намекал на то, что мы питаем взаимные чувства. В другой раз в своем кабинете он подошел ко мне и сказал: «Вы, мадам, только вы, и никто другой, вы меня понимаете». Я была так взволнована, что не знала, что ответить, я только сказала: «Спасибо, мэтр!» Да еще один раз он провожал меня от кабинета до выхода на улицу и даже отделался от какого-то человека, который шел с ним, дав ему на лестнице двадцать су и сказав: «Оставьте меня, молодой человек, вы же видите, я с дамой!» Все это он проделал, чтобы проводить меня и остаться со мной наедине. Он всегда крепко пожимал мне руку. Во время своей первой защитительной речи он, пошутив, дал мне понять, что холост.

Он подослал ко мне во двор уличного певца, чтобы рассказать мне о своей любви… Он приходил и смотрел на мои окна, я могла бы спеть вам романс, который пел он… Он распорядился, чтобы городской оркестр прошел мимо моего дома. Как я была глупа! Я должна была ответить на его ухаживания, а я охладила пыл мэтра Ашиля… Он подумал, что я его отвергаю, и начал действовать. Лучше бы он открыто объяснился со мной, но он стал мстить. Мэтр Ашиль думал, что мне нравится В., он ревновал… Он достал мою фотографию и с ее помощью навел на меня порчу; я поняла это в этом году, после того как долго копалась в книгах и словарях. Он хорошенько потрудился над моей фотографией; из-за этого все и началось…

Подобный бред легко переходит в манию преследования. Нечто похожее происходит и с нормальными женщинами. Самовлюбленная женщина не может допустить, что окружающие не испытывают к ней жгучего интереса, и, если она располагает убедительным доказательством того, что ей не поклоняются, она сразу же начинает думать, что ее ненавидят. Любые критические замечания она объясняет ревностью и досадой. Все ее неудачи происходят из-за гнусных махинаций, и, таким образом, в ней еще глубже укореняется мысль о собственной значимости. Она очень склонна к мании величия или к мании преследования, которая является антиподом первой. Центр ее мира – это она, и, поскольку ей известен лишь ее собственный мир, она становится абсолютным центром вселенной.

Однако нарциссистская комедия, разыгрываемая женщиной, вредит ее реальной жизни. Воображаемый персонаж домогается обожания воображаемой публики. Женщина, поглощенная своим «я», отрывается от действительного мира, она не стремится установить реальные отношения с другими людьми. Г-жа де Сталь не вкладывала бы душу в декламацию «Федры», если бы подозревала о тех насмешках, которыми осыплют ее «обожатели» вечером в своих дневниках. Но нарциссистка не допускает и мысли о том, что ее могут воспринимать не той, какой она хочет казаться. Именно этим объясняется тот факт, что, будучи постоянно сосредоточенной на самой себе, она так ошибочно о себе судит и так часто ставит себя в смешное положение. Она не способна слушать, она лишь говорит, да и то только для того, чтобы разыгрывать свою роль.

Это забавно, – пишет Мария Башкирцева. – Я не разговариваю с ним, я играю, и, поскольку он мне нравится в качестве зрителя, я изощряюсь в шутливых, детских выражениях и ужимках.

Она слишком пристально вглядывается в себя, чтобы что-то увидеть, но и в других людях она понимает только то, что сама им приписывает. Все то, что она не может отождествить с собой, с собственной историей, остается чуждым для нее. Ей хочется все испробовать: опьянение и муки любви, чистые радости материнства, дружбы, одиночество, печаль и веселье. Но поскольку она не способна к самоотдаче, ее чувства и переживания искусственны. Разумеется, Айседора Дункан искренне оплакивала смерть своих детей. Но когда она широким театральным жестом бросила их пепел в море, в ней взяла верх актриса. А отрывок из ее книги «Моя жизнь», в котором она рассказывает о своем горе, невозможно читать без чувства неловкости:

…Я ощущаю теплоту собственного тела. Я гляжу на свои обнаженные ноги и вытягиваю их, на нежную грудь, на руки, которые никогда не бывают спокойны, а мягко и волнообразно движутся, и вдруг сознаю, что уже двенадцать лет я утомлена, в груди таится непрекращающаяся боль, на руках лежит печать грусти и, когда я одна, глаза редко бывают сухи.

В культе собственного «я» девочка-подросток черпает мужество для того, чтобы решиться войти в то будущее, которое ее тревожит, но этот этап ее жизни должен быть кратким, в противном случае у нее не будет будущего. Влюбленная женщина, которая заключает любовника в имманентность жизни влюбленной пары, обрекает его, как и самое себя, на смерть; нарциссистка, отчуждая себя в воображаемом двойнике, себя уничтожает. Ее воспоминания застывают, поведение становится шаблонным, она повторяет одни и те же слова и жесты, из которых постепенно исчезает всякий смысл. Именно этим объясняется то жалкое впечатление, которое производят многие женские «дневники» и написанные женщинами «автобиографические произведения». Занятая одним лишь самовосхвалением, женщина, которая ничего не делает, не реализуется как личность и, следовательно, восхваляет ничтожество.