Симона Бовуар – Второй пол (страница 160)

Здесь можно говорить о трагедии женщины пожилого возраста: она не находит себе применения. Всю свою жизнь женщина из буржуазной среды ломает голову чаще всего над решением одной и той же ничтожной проблемы: как убить время? Но вот дети выросли, муж достиг высокого положения или по крайней мере устроен, и дни потянулись бесконечные, смертельно скучные. «Дамские занятия» были выдуманы специально, чтобы развеять эту чудовищную праздность; руки вышивают, вяжут, двигаются; что получится в результате, совсем не важно, изделие вовсе не цель, это не назовешь настоящей работой; ее продукт не вызывает интереса, к тому же возникает проблема, куда пристроить получившееся изделие; от него избавляются, делая подарок подруге, отдавая в дар какой-нибудь благотворительной организации, устилают им камин, столик; это и не забавная игра, дающая ощущение радости самой жизни; едва ли это можно назвать и серьезным занятием, ведь голова практически не участвует в работе, мозг бездействует; это абсурдное развлечение, как называл его Паскаль; иголкой, спицей или крючком женщина печально ткет небытие своих дней. А акварельные краски, музицирование, чтение – у них та же роль; женщина праздная, без серьезного, своего, занятия, с помощью всего этого совсем не стремится расширить свое воздействие на мир, ей просто хочется разогнать скуку; деятельность, которая не направлена в будущее, – это тщета и суета; праздная женщина начинает читать и откладывает книгу, садится за пианино, закрывает его и возвращается к рукоделию, зевает и в конце концов принимается за телефонные разговоры. Охотнее всего она ищет спасение в светской жизни; она выходит, делает визиты, особое внимание уделяет своим приемам – такова миссис Дэллоуэй; она присутствует на всех бракосочетаниях, на всех похоронах; не имея своей личной жизни, она питается присутствием других; была светская дама, а стала кумушка: она все видит, все комментирует; свою незанятость она компенсирует обильной критикой и щедро раздаваемыми советами. Она навязывает свой опыт всем, в том числе и тем, кто этого и не просит. Если у нее есть средства, она держит салон, надеясь таким образом приобщиться к чужим делам, к чужому успеху; известно, с каким деспотизмом г-жа дю Деффан и г-жа Вердюрен обходились с допущенными в салон. Быть гвоздем сезона, центром «круглого стола», вдохновительницей, создать определенную «среду» – это уже приближение к настоящей деятельности. Есть и другие, более прямые способы вмешаться в жизнь общества; и во Франции действуют женские организации, несколько женских ассоциаций, но особенно это развито в Америке, где женщины имеют свои клубы, там они играют в бридж, занимаются распределением литературных премий, размышляют об улучшении социального устройства. Характерно, что бо́льшая часть таких организаций на обоих континентах существует ради самих себя: выдвигаемые ими цели служат им всего лишь предлогом. Все происходит как в притче Кафки «Городской герб»: никто не собирается возводить Вавилонскую башню; вокруг ее мнимого местонахождения возникает обширный центр, растрачивающий все свои силы на самоуправление, расширение границ, улаживание собственных распрей. Так и дамы из женских объединений бо́льшую часть времени и сил расходуют на организацию своих организаций; они избирают органы правления, обсуждают свой устав, споря друг с другом, и борются за престиж с конкурирующей организацией, чтобы у них не отнимали их бедняков, их больных, их раненых, их сирот; они скорее позволят им умереть, нежели уступят своим соседям. И они весьма далеки от желания изменить порядок вещей, а вместе с ним уничтожить несправедливость, правонарушение, злоупотребление, ибо тогда не будет места их самопожертвованию; они благословляют войны, голод, благодаря которым они становятся благодетельницами человечества. Ясно, что в их представлении шерстяные вязаные шлемы, посылки не предназначаются солдатам, голодающим, – это как раз солдаты и голодающие для того и существуют, чтобы получать вязаные вещи или пакеты с провизией.

Тем не менее некоторые из женских объединений добиваются неплохих результатов. В США, например, влияние почтенных «Мамаш» (Moms) огромно, что объясняется прежде всего избытком свободного времени, паразитическим существованием членов этого общества, а поэтому их деятельность может стать и вредоносной. «Не разбираясь в медицине, не зная ни искусства, ни науки, а также будучи невежественными в религии, юриспруденции, ничего не ведая о человеческом организме, его здоровье, гигиене… – говорит Филип Уайли[431] об американской Mom, – она в очень редких случаях интересуется тем, что делает именно в качестве члена своей разветвленной организации: ей достаточно делать что-нибудь». Их действия не входят составной частью в единый конструктивный план, их деятельность не имеет определенной, не говоря уже – значительной, цели, важно только властно и громко заявить о своих вкусах, своих предрассудках и вообще заботиться о своих интересах. Возьмем, к примеру, область культуры, их роль там куда как значительна: кто, кроме них, поглощает больше книг; только читают они – будто раскладывают пасьянс; литература тогда обретает смысл и достоинство, когда она адресована целеустремленному человеку, помогает овладеть казавшимися недосягаемыми высотами. Литература должна быть частью общего движения человеческой трансценденции; вместо этого женщина поглощает одну книгу за другой, одно произведение искусства за другим, ни то ни другое не меняет ее имманентности, косного бытия; произведение живописи превращается в безделушку, музыка остается просто звуком, художественное произведение, роман, воспринимается как бредни, столь же бесполезные, как детский чепчик, связанный крючком. Американки главным образом ответственны за то, что качество бестселлера так снизилось; этот жанр литературы пригоден для примитивного развлечения, причем развлечения праздных женщин, как средство, уводящее их от действительности, как отвлечение. Деятельность женщины подобного типа Филип Уайли определяет следующим образом:

Они терроризируют политиков до такой степени, что те начинают раболепно хныкать, они наводят ужас на пасторов; они надоедают управляющим банками, они изводят директоров школ. Mom плодит организации с единственной целью склонить своих близких к гнусному попустительству своим эгоистичным желаниям… она готова изгнать из города, а то и из государства, если бы то было возможно, всех молодых проституток… она добивается, чтобы автобусная линия проходила там, где удобно ей, а вовсе не трудящимся… она организует фантастические ярмарки и благотворительные праздники, а выручку от этого отдает привратнику, чтобы тот на следующее утро купил пива, дабы членам комитета промочить свои луженые глотки… Клубы предоставляют Mom неисчислимые возможности совать свой нос в чужие дела.

Нельзя не признать, что в этой едкой сатире много правды. Не будучи специалистами ни в политике, ни в экономике, ни в какой-либо технической области, пожилые дамы, в сущности, не оказывают никакого конкретного воздействия на жизнь общества; они не понимают существующих проблем, не способны выработать ни одной конструктивной программы. Их мораль абстрактна и формальна, как императивы Канта; они провозглашают запреты, вместо того чтобы искать пути к прогрессу; они и не стремятся положительным образом изменить ситуацию, они попросту ругают то, что есть вокруг, полагая так искоренить зло; этим и объясняется их постоянное объединение на борьбу с чем-нибудь: с алкоголизмом, с проституцией, с порнографией; они не понимают, что действие с чисто отрицательным зарядом обречено на неуспех, как это уже было в Америке с провалом «сухого закона», во Франции с законом, за который призывала голосовать Марта Ришар. Пока женщина ведет паразитический образ жизни, она не может эффективно участвовать в построении более совершенного мира.

Однако, несмотря ни на что, некоторым женщинам случается серьезно увлечься каким-нибудь делом, целиком посвятить себя ему, стать по-настоящему активными; эти женщины не стремятся просто занять себя чем-нибудь, они действуют в соответствии с намеченными целями; став самостоятельными производителями, они выпадают из категории паразитов, о которой мы здесь говорили; но такого рода превращения редки. Большинство женщин в своей частной или общественной деятельности не ставят перед собой реальных целей, для них это просто средство занять себя, а любое занятие теряет всякий смысл, будучи всего лишь времяпрепровождением. Многие из них от этого страдают; позади целая жизнь, а они испытывают ту же растерянность, что и подростки на заре еще не открытой жизни; ничто не привлекает, не вызывает интереса, словно пустыня окружает и тех и других; по поводу любой деятельности можно услышать: «Зачем это все нужно?» Но юное существо взрослеет, волей-неволей жизнь увлекает его; подросток осознает значение ответственности, целей, ценностей; он брошен в мир, он делает выбор, принимает решение и начинает работать. А женщина в возрасте, предложи ей заново отправиться в будущее, ответит печально: «Слишком поздно». И дело здесь не в годах, не время, не прожитые сами по себе годы существенны отныне для нее: женщина ведь очень рано уходит на пенсию; ей недостает порыва, доверия, надежды, гнева, наконец, которые позволили бы ей открыть новые для себя цели. Она погружена в рутину, бывшую всегда ее уделом; она превратила ее в систему, отсюда – хозяйственный раж, погружение в набожность, демонстрация напускного стоицизма, как в случае г-жи де Шаррьер. Она становится сухой, равнодушной, эгоистичной.