Симона Бовуар – Второй пол (страница 155)
Самая большая беда гетеры состоит не только в том, что ее независимость – это обманчивая изнанка тысячи зависимостей, но прежде всего в том, что сама свобода ее отрицательна. Такая актриса, как Рашель, или такая танцовщица, как Айседора Дункан, даже если их опекают мужчины, имеют свое ремесло, которое их востребовало и оправдало; они достигли в желанной, любимой работе конкретной свободы. Большинство же женщин, связанных с искусством, видят в нем лишь средство, а не цель своей жизни, не связывают с ним никаких настоящих жизненных планов. Кинозвезда, в частности, находится в полной зависимости от режиссера, ей нет необходимости проявлять какую-либо творческую активность, делать что-либо по собственной инициативе, созидать. Используется, эксплуатируется то, что она
Но среди всей этой роскоши и поклонения Нана смертельно скучала. Ночью, в любую минуту, к ее услугам было вдоволь мужчин, а денег было столько, что они валялись в ящиках туалетного столика вперемешку с гребнями и щетками. Но это ее уже не удовлетворяло: она чувствовала какую-то пустоту, какой-то пробел в своем существовании, вызывавший зевоту. Часы ее ничем не заполненной жизни повторялись с неизменным однообразием… И уверенность, что ее накормят, давала ей возможность весь день лежать на боку, ничего не предпринимая; усыпленная этой праздностью, подчиняясь обстоятельствам с монастырской покорностью, она как бы замкнулась в своем ремесле публичной женщины… Она целые дни проводила в ожидании мужчины…
В американской литературе много раз описывалась эта глухая, давящая атмосфера, которая буквально с первой минуты душит каждого, кто приезжает в Голливуд: мужчины, актеры и статисты, там, впрочем, томятся так же, как женщины, чей удел они разделяют. Даже во Франции официальные выходы нередко превращаются в тяжкую, неприятную обязанность. Покровитель, властвующий над молоденькой киноактрисой, начинающей кинозвездой, дебютанткой, как правило, человек немолодой, его друзья ему под стать: их заботы чужды молодой женщине, их беседы нагоняют на нее смертельную скуку; и между ними возникает пропасть куда более глубокая, чем между супругами в буржуазном браке: ведь дебютантке двадцать лет, а ее покровителю-банкиру – сорок пять, и день и ночь они проводят бок о бок.
Молох, в жертву которому гетера приносит удовольствие, любовь, свободу, – это ее карьера. Для матроны, добропорядочной супруги, счастье статично, оно заключено во взаимоотношениях с супругом и детьми. «Карьера» же гетеры разворачивается во времени, тогда как она сама остается все тем же объектом, той же имманентностью, вся суть которой в ее имени. Имя пишется на афише буквами, размер которых увеличивается по мере того, как его носительница завоевывает себе место под солнцем, в зависимости от этого и произносят его с разной интонацией. Смотря по темпераменту, женщина ведет свою линию либо осторожно, либо смело и открыто. Одни вкушают удовольствие, перекладывая красивое белье в шкафу, другим же необходим пьянящий дух авантюры. Они только и делают, что непрерывно поддерживают в состоянии приемлемого равновесия свое шаткое положение, постоянно подвергающееся угрозе рухнуть, что и случается порою; а другие всеми силами создают себе известность и словно строят Вавилонскую башню, безуспешно стремящуюся дотянуться до неба. Известны женщины, включающие любовные похождения в другую деятельность, связанную с риском, вот они-то и есть настоящие авантюристки: это шпионки, как Мата Хари, или секретные агенты; инициатива, как правило, им не принадлежит, они скорее исполнительницы чужих проектов, орудие в руках мужчин. Но в общих чертах поведение гетеры аналогично поведению авантюриста; так же как и он, гетера зачастую находится где-то на полпути от
Глава IX. От зрелости к старости
История женщины – поскольку она до сих пор ограничена ее функциями самки – гораздо сильнее, чем у мужчины, зависит от ее физиологического удела; и кривая этого удела куда менее плавна и непрерывна, чем мужская. Каждый отдельный период в жизни женщины спокоен и однообразен, но переходы от одного к другому происходят опасными скачками; они выражаются в куда более глубоких кризисах, чем у мужчины: пубертат, сексуальная инициация, менопауза. Мужчина стареет постепенно, женщина внезапно оказывается лишена своей женственности; в еще молодом возрасте она теряет эротическую привлекательность и фертильность, которые и в глазах общества, и в ее собственных служили обоснованием ее существования и ее шансов на счастье: ей остается прожить почти половину взрослой жизни без надежды на будущее.
«Опасный возраст» характеризуется рядом органических расстройств[429], однако важны они потому, что приобретают символическое значение. Кризис ощущается куда менее остро теми женщинами, что не делали главную ставку на свою женственность; те, кто занят тяжелым трудом – дома или вне его, – испытывают облегчение при прекращении менструальной повинности; крестьянка, жена рабочего, постоянно живущие под угрозой новой беременности, счастливы, когда этот риск наконец исчезает. В этих обстоятельствах, как и во многих других, недомогания женщины проистекают не столько от самого тела, сколько от его тревожного осознания. Моральная драма, как правило, начинается до того, как появятся соответствующие физиологические признаки, и завершается, лишь когда от них уже давно не осталось и следа.
Задолго до окончательной утраты женственности женщину преследует страх перед старением. Зрелый мужчина занят куда более важными предприятиями, чем любовь; его эротический пыл по сравнению с молодостью почти угас; и поскольку от него не требуется быть пассивным объектом, возрастные изменения лица и тела не лишают его возможности соблазнять. Напротив, женщина к тридцати пяти годам, как правило, преодолевает все свои внутренние запреты и достигает полного эротического расцвета: именно тогда ее желания особенно неистовы и она жаждет их утолить; она сделала несравненно большую, нежели мужчина, ставку на свою сексуальную ценность; ей нужно нравиться, чтобы удержать мужа, обеспечить себе протекцию в большинстве профессий; ей позволено иметь власть над миром лишь при посредстве мужчины: что с ней станется, если она утратит власть и над ним? Она задается этим тоскливым вопросом, бессильно наблюдая за обветшанием того плотского объекта, с которым она себя отождествляет; она борется; но краски, пилинг, косметические операции всего лишь продлят агонию ее молодости, не более. Она еще может лукавить перед зеркалом. Но когда намечается роковой, необратимый процесс разрушения всего здания, воздвигнутого в ней в пубертатный период, она всегда чувствует, что ее коснулось роковое дыхание смерти.
Не следует думать, что женщина, особенно упоенная своей красотой, ревностно оберегающая свою молодость, испытывает самые сильные страдания; отнюдь нет; нарциссистка слишком любит себя, заботится о своей персоне, чтобы заранее не предусмотреть возможную расплату, неотвратимый жизненный поворот и не подготовить для себя запасные позиции, не укрепить свой тыл; она, конечно же, будет переживать происходящие в ней возрастные изменения, но не будет застигнута врасплох и довольно быстро адаптируется к новому качеству. Та же женщина, которая забывает себя ради других, проявляет особую преданность семье, детям, мужу, кому-то из близких людей, жертвует собой, однажды почувствует потрясение при внезапном открытии: «А ведь у меня, как и у всех, только одна жизнь; и вот каков оказался мой удел, вот что со мной сталось». И к удивлению окружающих, в ней действительно происходят разительные, радикальные перемены: выбитая из привычной колеи, лишенная привычных занятий, она вдруг оказывается лицом к лицу с самой собой и совершенно беспомощной. Миновав этот межевой столб, на который она как бы неожиданно натолкнулась, женщина этого типа начинает мучиться от ощущения, что она пережила себя; ее тело уже не обещает ей никаких радостей; мечты, желания, которые не пришлось осуществить, станут химерой; увидев перед собой подобную перспективу, женщина обращает свой взор в прошлое; пришло время подводить итоги; и она приступает к этому не без страха. Ее пугают те узкие рамки, в которых прошла жизнь, те ограничения, которые были ей навязаны. Перед лицом этой короткой, полной разочарований жизни она вспоминает себя юной, на пороге неизведанного, кажущегося недосягаемым, бесконечным будущего, она отказывается верить в его конечный характер; скудость своего существования она сопоставляет с непроявившейся одаренностью своей личности. А все дело лишь в том, что, будучи женщиной, она более или менее пассивно покорилась своей судьбе, но теперь ей кажется, что ее одурачили, провели, не дали осуществиться, развиться заложенному в ней, обманули ее надежды и она, как по льду, скользнула от юности к зрелости, не успев опомниться, не отдав себе в этом отчета. Печальное открытие: ее муж, ее окружение, ее занятия – все это недостойно ее; она ни в ком не нашла понимания. Она отходит от окружающих ее ранее близких людей, почувствовав себя выше их, замыкается в себе, лелея в душе свою тайну, свое горькое открытие – таинственный ключ своей несчастной судьбы; она старается припомнить все упущенные возможности. Она начинает вести дневник; если находится подруга или еще кто-нибудь, кому можно довериться, она изливает душу в бесконечных разговорах о своей неудавшейся судьбе; целыми днями и ночами она пережевывает, перебирает в уме все, о чем сожалеет, она сетует, жалуется, упрекает. И как в юности мечтают о том, каким