Симона Бовуар – Очень легкая смерть. Повести. Эссе (страница 71)
Сравнивая добродетель с пороком, Сад ясно объясняет, что имеет в виду: «…первая есть нечто иллюзорное и выдуманное; второй — нечто подлинное, реальное; первая основана на предрассудках, второй — на разуме; первая при посредничестве гордости, самом ложном из наших чувств, может на миг заставить наше сердце забиться чуть сильнее; второй доставляет истинное душевное наслаждение, воспламеняя все наши чувства…» Химерическая, воображаемая добродетель заключает нас в мир призраков, тогда как конечная связь порока с плотью свидетельствует о его подлинности. Говоря языком Штирнера, чье имя справедливо связывают с именем Сада, мы можем сказать, что добродетель отчуждает индивида от пустой сущности, Человека. Лишь в преступлении он подтверждает и осуществляет себя как конкретное «Я». Если бедняк покоряется судьбе или тщетно пытается бороться за своих ближних, он — инертный предмет, игрушка в руках Природы, он — ничто. Он должен, как Дюбуа или Кер-де-фер, постараться перейти на сторону сильных. Богач, пассивно пользующийся своими преимуществами, также существует как предмет. Но если, злоупотребив властью, он превратится в тирана, он станет кем-то. Вместо того чтобы терять себя в филантропических мечтах, он должен цинично воспользоваться выгодной ему несправедливостью. «Где были бы жертвы нашего злодейства, если бы все люди стали преступниками? Мы никогда не должны освобождать их от ярма ошибок и лжи», — говорит Эстерваль.
Не возвращаемся ли мы к идее о том, что человек способен поступать только в соответствии с собственной злой природой? Не жертвует ли он свободой под предлогом сохранения подлинности? Нет, хотя свобода не всегда способна противостоять данной действительности, ей удается вырваться из нее, приняв ее. Эта процедура напоминает обращение стоиков, которые после обдуманного решения используют действительность в собственных интересах. В том, что Сад, превознося преступление, одновременно возмущается человеческой несправедливостью, нет противоречия. Он презирает только робкий порок, случайные преступления, которые просто пассивно отражают мерзость Природы. Человек должен стать преступником, чтобы не быть злом, подобно вулкану или полицейскому. Нужно не подчиняться Природе, а подражать ей, открыто бросая ей вызов.
Именно эту позицию занимает химик Альмани, рассуждая на вершине Этны: «Да, мой друг, да, я ненавижу Природу. Я презираю ее именно потому, что слишком хорошо ее знаю. Открывая ее страшные секреты, я чувствую невыразимое блаженство, повторяя ее гнусности. Я буду подражать ей, хотя она мне противна… Ее убийственные сети расставлены для нас одних… Так попытаемся поймать ее в собственную ловушку… Скрывая от меня все причины, она показывает только следствия. Стало быть, я могу подражать лишь последним. Я не способен разгадать мотивы, вкладывающие ей в руки кинжал. Я могу лишь отнять у нее оружие и воспользоваться им, подобно ей». Эти слова напоминают признание Долмансе: «Человеческая неблагодарность иссушила мне сердце». Они напоминают нам, что Сад посвятил себя злу от отчаяния и негодования.
На последней ступени намеренного морального разложения человек освобождается не только от предрассудков и стыда, но и от страха. Его спокойствие сродни невозмутимости древнего мудреца, считавшего тщетным все от нас не зависящее. Однако мудрец ограничивался негативной защитой от страдания. Мрачный скептицизм Сада обещает позитивное счастье. Так, Кер-де-фер выдвигает следующую альтернативу: «Либо преступление, дающее нам счастье, либо эшафот, спасающий нас от несчастья». Человек, умеющий превратить поражение в победу, не знает страха. Ему нечего бояться, потому что для него нет плохого исхода. Грубая оболочка происходящего не занимает его. Его волнует лишь значение событий, зависящее от него самого. Тот, кого бьют кнутом, может быть как рабом, так и господином своего палача. Амбивалентность страдания и наслаждения, унижения и гордости дает вольнодумцу власть над происходящим. Так, Жюльетте удается превратить в наслаждение те муки, которые повергают в отчаяние Жюстину. Содержание событий обычно не имеет большого значения, в расчет принимаются только намерения их участников.
Так, гедонизм кончается безразличием, что подтверждает парадоксальную связь садизма со стоицизмом. Обещанное счастье оборачивается равнодушием. «Я был счастлив, дорогая, с тех пор как совершенно хладнокровно совершал любые преступления», — говорит Брессак. Жестокость предстает перед нами в новом свете — как аскеза. «Человек, научившийся быть равнодушным к чужим страданиям, становится нечувствительным и к собственному». Таким образом, целью становится уже не возбуждение, но апатия. Конечно, новоиспеченному вольнодумцу нужны сильные ощущения, помогающие ему осознать подлинный смысл существования. Однако впоследствии он может довольствоваться чистой формой преступления. Преступлению свойствен «величественный и возвышенный характер, всегда и во всем превосходящий унылые прелести добродетели». С суровостью Канта, имеющей общий источник в пуританской традиции, Сад понимает свободный акт только как акт, свободный от всяких переживаний. Оказавшись во власти эмоций, мы теряем независимость, становясь рабами Природы.
Этот жизненный выбор открыт любому человеку, независимо от того, в каком положении он находится. В гареме монаха, где томится Жюстина, одной из жертв удается переломить судьбу, проявив незаурядную силу характера. Она закалывает подругу с такой жестокостью, что вызывает восхищение хозяев и становится королевой гарема. Тот, кто мирится с ролью жертвы, страдает малодушием и недостоин жалости. «Что общего может быть у человека, готового на все, с тем, кто не отваживается ни на что?» Противопоставление этих двух слов заслуживает внимания. По мнению Сада, кто смеет, тот и может. В его произведениях почти все преступники умирают насильственной смертью, но им удается превратить свое поражение в триумф. На самом деле смерть — не худшая из бед, и какую бы судьбу Сад ни готовил своим героям, он позволяет осуществиться заложенным в них возможностям. Подобный оптимизм идет от аристократизма Сада, включающего учение о предназначении во всей его неумолимой суровости.
Те свойства характера, которые позволяют немногим избранным господствовать над стадом обреченных, являются для Сада чем-то вроде благодати. Жюльетта изначально спасена, а Жюстина — обречена. Что бы ни разделяло героев Сада, нужно признать, что все они преклоняются перед определенными ценностями, отдают предпочтение реальности, предстающей в разных, но несомненно равноценных для Сада обличьях — оргазм — Природа — разум. Или, точнее, реальность сама навязывает им себя. Она помогает одержать победу. Но окончательно спасает их то, что они все ставят на истину. Сад верит в абсолют, свободный от случайностей и никогда не подводящий тех, кто обращается к нему как к последнему средству.
Лишь малодушие мешает людям признать эту надежную этику, поскольку против нее нет серьезных возражений. Она не может оскорбить Бога, который лишь плод воображения; в Природе царят разделение и вражда, поэтому восставать против нее — значит подражать ей. Верный своим натуралистским предрассудкам, Сад пишет: «Единственное настоящее преступление — надругаться над Природой». И тут же добавляет: «Разумеется, Природа должна предоставить нам возможность преступления, чтобы мы могли над ней надругаться». Она поглощает все. Она равнодушно принимает даже убийство, ибо «смерть — просто вопрос воображения». Лишь человек придает значение своему существованию, но «можно совершенно стереть с лица земли род человеческий, а Вселенная не почувствует ни малейшего изменения». Человек утверждает, что жизнь его священна и неприкосновенна, тогда как он лишь одно из животных. «Только человеческая гордость сделала из убийства преступление».
Сад оправдывается так усердно, что в конце концов приходит к полному отрицанию преступного характера преступления. В последней главе «Жюльетты» он яростно пытается разжечь пламя Зла, но, несмотря на вулканы, пожары, яд и чуму, без Бога человек только дым. Если Природа допускает все, то самые страшные катастрофы оставляют нас равнодушными. «Я думаю, самое тяжкое мучение для человека — невозможность оскорбить Природу!» И если бы Сад все поставил на карту демонического ужаса преступления, его этика закончилась бы полным крахом: однако он сам допускал это поражение, потому что отстаивал нечто еще, а именно: глубокое убеждение, что преступление — благо.
Прежде всего преступление не только не оскорбляет Природу, но полезно ей. Сад объясняет в «Жюльетте», что «дух трех царств», не встретив препятствий, в своем неистовстве парализовал бы Вселенную. «Не стало бы ни силы притяжения, ни движения». В результате внутреннего противоречия совершенные человеком преступления спасают мир от стагнации, грозящей слишком добродетельному обществу.
В тексте, где Сад уподобляет нас слепцам, он говорит: хватит и того, что наши ограниченные чувства не позволяют нам проникнуть в суть реальности. Не станем же еще больше отравлять себе удовольствие. Попытаемся преодолеть наши ограничения: «…разумеется, наиболее совершенным существом будет для нас то, которое далее всех отошло от наших условностей, найдя их самыми презренными». В соответствующем контексте это утверждение напоминает призыв Рембо к «систематическому расстройству» всех чувств, а также стремление сюрреалистов выйти за рамки человеческого искусства к таинственному сердцу реальности. Однако Сад пытается разрушить тюрьму видимости скорее как моралист, чем как поэт. Для Сада мятеж — это средство обрести подлинность, исходя из личного решения. Сад должен занять место в великой семье тех, кто стремился прорваться сквозь «банальность повседневной жизни» к истине этого мира. В подобной схеме преступление становится долгом: «В преступном обществе человек обязан быть преступником». Эта формула подытоживает этику Сада. Совершая преступление, вольнодумец отвергает соучастие в зле данной ситуации, пассивным и, следовательно, презренным отражением которой служат массы. Преступление мешает обществу погрязнуть в несправедливости и создает апокалиптические обстоятельства, под давлением которых каждый осознает свою обособленность, а значит, и истину.