Симона Бовуар – Очень легкая смерть. Повести. Эссе (страница 54)

Понедельник, 30 ноября. Я все удивлялась, почему Морис не заговаривает о зимнем отдыхе. Вчера вечером, вернувшись из кино, я спросила его, куда он хотел бы поехать в этом году. Он ответил уклончиво, якобы еще об этом не думал. Я почуяла что-то подозрительное. У меня появилось чутье на такие вещи, и это нетрудно понять: элемент подозрительного присутствует во всем. Я настаивала. Он быстро произнес, не глядя на меня:

— Мы поедем, куда ты захочешь. Но я должен предупредить тебя, что рассчитываю также провести несколько дней в Куршевеле вместе с Ноэли.

Я всегда готова к худшему, но оно оказывается еще хуже, чем я ожидала.

— Сколько дней?

— Дней десять.

— А сколько дней останется мне?

— Тоже дней десять.

Я была так зла, что не могла продолжать. Мне удалось только выговорить:

— Вы это решили вместе, не советуясь со мной?

— Нет, я с ней об этом еще не говорил, — сказал он.

Я ответила:

— Вот так и продолжай. Не говори ей об этом.

Он произнес медленно:

— Я хочу провести с ней эти десять дней.

В этих словах была плохо скрытая угроза: если ты лишишь меня этого, наше пребывание в горах превратится в ад. Мне было отвратительно думать, что я поддамся на этот шантаж. Довольно уступок! Они безрезультатны и противны мне. Его жизнь распалась на две части, и мне принадлежит не лучшая. Хватит. Я немедленно заявлю ему: «Она или я».

Вторник, 1 декабря. Итак, я не ошиблась: он вел со мной игру. Прежде чем сделать окончательное признание, он «изматывал» меня, как тореро изматывает быка. Сомнительное признание, само по себе являющееся маневром.

Однако я начала очень спокойно: «Дележ меня не устраивает. Придется выбирать». Он принял безнадежный вид человека, который думает: «Вот оно. Так я и знал! Что же мне делать?»

Он заговорил самым вкрадчивым тоном:

— Прошу тебя. Не требуй от меня порвать с Ноэли. Только не сейчас.

— Нет, сейчас. Эта история тянется достаточно долго, и я слишком долго терпела.

Я с вызовом посмотрела на него:

— Так кем же ты дорожишь больше? Ею или мной?

— Конечно, тобой, — произнес он бесстрастно. И добавил: — Но Ноэли я дорожу тоже.

Я вскипела:

— Скажи, наконец, правду. Ею ты дорожишь больше! Ну что ж. Иди к ней. Уходи. Уходи сейчас же. Забирай вещи и уходи.

Я достала из шкафа чемодан, побросала туда белье, защелкнула замки. Он взял меня за руку: «Перестань!» Я продолжала. Я хотела, чтобы он ушел. Я вправду хотела этого. Я была искренна. Искренна, ибо не верила в это. Это было как в ужасной психодраме, где играют в правду. Это правда, но ее играют. Я закричала:

— Иди к этой потаскухе, к этой интриганке, к этой сомнительной адвокатше!

Он схватил меня за запястья:

— Возьми назад свои слова.

— Нет. Это грязная особа. Ты купился на ее лесть. Ты предпочел мне ее из тщеславия.

Он повторял: «Замолчи!» Но я все говорила. Говорила без разбору все, что думаю о ней и о нем. Да, я с трудом вспоминаю. Я говорила, что он самым жалким образом позволил пускать себе пыль в глаза, что он становится снобом и карьеристом, что он перестал быть тем человеком, которого я любила, что раньше у него было сердце, он был предан другим, а теперь он сухарь, эгоист и его интересует только карьера.

— Кто эгоист? — закричал он.

Тут он не дал мне говорить. Эгоистка — я. Это я без колебания заставила его бросить ординатуру, хотела, чтобы он всю жизнь отдавал только дому и мне.

— Замолчи! Мы были счастливы, и как счастливы! Ты говорил, что живешь только нашей любовью.

— Это правда: ты больше ничего мне не оставила. Ты должна была предвидеть, что когда-нибудь я начну страдать от этого. А когда я захотел вырваться, ты все делала, чтобы помешать мне.

Я не помню в точности все фразы, но смысл этой кошмарной сцены был именно таким. Я деспотичная, назойливая собственница как по отношению к дочерям, так и по отношению к нему.

— Ты толкнула Колетту на идиотское замужество — и только для того, чтобы помешать Люсьенне уехать.

Я была вне себя. Я снова закричала, заплакала. Вдруг я сказала:

— Если ты думаешь обо мне столько плохого, значит, ты больше совсем не любишь меня?

И он бросил мне в лицо:

— Да, я тебя больше не люблю. Я перестал тебя любить после всех этих сцен десять лет назад!

— Ты лжешь! Лжешь, чтобы сделать мне больно!

— Это ты лжешь сама себе. Ты претендуешь на роль правдолюбицы, так позволь же мне сказать правду. А после мы сделаем выводы.

Он разлюбил меня еще восемь лет назад и жил со многими женщинами: с малышкой Пельрен два года, с пациенткой из Южной Америки, о которой я ничего не знала, с сестрой из клиники. Наконец, уже полтора года с Ноэли.

Я была на грани нервного припадка. Тогда он дал мне успокаивающее, его голос изменился:

— Послушай, я не думал всего того, что сказал. Но ты так несправедлива, что и меня заставляешь быть несправедливым!

Да, он изменял мне, это правда. Но он не переставал дорожить мною. Я попросила его уйти. Я была без сил. Я пыталась осмыслить эту сцену, отделить правду от лжи.

Мне вспомнился один эпизод. Это было три года назад. Я вернулась домой, когда он меня не ждал. Он смеялся в телефон таким хорошо знакомым мне нежным смехом сопричастности. Слов я не слышала — только эта нежность сопричастности. Земля ушла у меня из-под ног: я попала в другую жизнь, где Морис, видимо, обманывал меня, — мне стало больно до крика. Я стремительно подошла к нему:

— С кем ты разговариваешь?

— С моей медсестрой.

— Ты говоришь с ней — как близкий друг.

— Ах, это очаровательная девушка. Я ее обожаю, — сказал он с великолепной естественностью.

И я снова оказалась в своей прежней жизни, рядом с человеком, который меня любит. Впрочем, если бы даже я увидела его в постели с женщиной, я бы не поверила своим глазам. (А воспоминание — вот оно, ничуть не стерлось и так же больно.) Он жил с этими женщинами, но правда ли, что он меня больше не любил? И есть ли справедливость в его упреках? Откуда эта жестокая фраза по поводу девочек? Я так горда тем, что они преуспевают — каждая по-своему, в соответствии со склонностями. Призванием Колетты был, как и у меня, семейный очаг. Во имя чего стала бы я ей препятствовать? Люсьенна хотела самостоятельно встать на ноги — я ей не мешала. Откуда в Морисе столько несправедливой злости? У меня болит голова, и я совсем как потерянная.

Я позвонила Колетте. Она только что ушла от меня: уже полночь. Лучше мне стало после ее прихода, хуже ли — я уже не понимаю, что хорошо, что плохо. Нет, я не была ни деспотичной собственницей, ни навязчивой. Она с жаром уверяла меня, что я идеальная мать и что у нас было полное взаимопонимание. Она пришла в негодование:

— Я считаю отвратительным, что папа наговорил тебе все это.

Она слишком хочет успокоить меня. Люсьенна со своей резкой откровенностью объяснила бы мне все гораздо объективнее. Я несколько часов проговорила с Колеттой, но ни к чему не пришла. Я зашла в тупик. Если Морис такой мерзавец, значит, любя его, я загубила свою жизнь. Но, быть может, были причины для того, чтобы жизнь со мной стала ему несносна? Тогда я должна считать себя отвратительной и достойной презрения, даже не зная почему. И то и другое невыносимо.

Среда, 2 декабря. Изабель считает, по крайней мере она так говорит, что Морис не думал и четверти того, что сказал. У него были интрижки, в которых он мне не признавался. Это случается сплошь и рядом. Она всегда повторяла, что верность на протяжении двадцати лет — вещь, невозможная для мужчины. Безусловно, было бы лучше, если бы Морис признался мне, но он был связан клятвами. Свои претензии ко мне он, наверное, выдумал на ходу: если бы он женился на мне против желания, я бы это чувствовала, мы бы не были так счастливы. Она советует предать этот эпизод забвению и упорно утверждает, что мое положение более выгодно. Мужчины всегда выбирают что полегче: а легче остаться со своей женой, чем отважиться начать новую жизнь. Она уговорила меня встретиться с одной своей давнишней приятельницей. Она гинеколог и очень хорошо разбирается в проблемах брака. Изабель считает, что она поможет мне разобраться в моей истории. Пусть будет так. С самого понедельника Морис крайне предупредителен, как всегда, когда он зайдет слишком далеко.

— Почему ты вынудил меня жить в течение восьми лет в постоянной лжи?

— Я не хотел огорчить тебя.

— Ты должен был сказать, что разлюбил меня.

— Но это неправда: я сказал это со злости. Я всегда очень дорожил тобой. И дорожу.

— Ты не можешь дорожить мною, если думаешь хотя бы половину того, что наговорил. Ты действительно думаешь, что я злоупотребляла своими материнскими правами?

Решительно из всех полных злобы обвинений, которые он мне бросил в лицо, больше всего меня возмутило это.

— Злоупотребляла — это слишком сильно сказано.

— Но?..