Симона Бовуар – Гостья (страница 84)

– В конце концов, не такое уж преступление переспать с Жербером – она была свободна и ничего тебе не обещала. Тебе это было тяжело, но ты прекрасно знаешь, что ты получил бы свою долю, если бы захотел. – Она упала в кресло. – Я нахожу твою обиду на нее сексуальной и мелочной. Ты похож на человека, который сердится на женщину, которой не овладел. Мне кажется это недостойным тебя.

Она с тревогой ждала. Удар был нанесен. В глазах Пьера мелькнула ненависть.

– Я сержусь на нее за ее кокетство и предательство. Зачем она позволяла мне целовать ее? Зачем все эти нежные улыбки? Почему она уверяла, что любит меня?

– Но она была искренна, она дорожит тобой, – сказала Франсуаза. Жестокие воспоминания прихлынули вдруг к ее сердцу. – К тому же ты сам требовал ее любви, – продолжала она. – Ты прекрасно знаешь, что она была потрясена, когда ты в первый раз произнес это слово.

– Ты намекаешь, что она не любила меня? – спросил Пьер.

Никогда еще он не смотрел на Франсуазу с такой нескрываемой ненавистью.

– Я этого не говорю, – отвечала Франсуаза. – Я говорю, что было в этой любви что-то принудительное, так ускоряют, например, цветение какого-нибудь растения. Ты все время требовал большего: в сближении, в насыщенности отношений.

– Ты довольно забавно воспроизводишь историю, – с недоброй улыбкой заметил Пьер. – Это ведь она стала в конечном счете такой требовательной, что пришлось остановить ее, поскольку она требовала ни больше ни меньше как пожертвовать тобой.

Франсуаза сразу утратила уверенность. Это правда: из-за верности ей Пьер потерял Ксавьер. Не сожалел ли он об этом? Не винит ли он теперь ее за то, что совершил в безотчетном порыве?

– Если бы она заполучила меня целиком, то готова была любить меня со всей страстью, – продолжал Пьер. – Она переспала с Жербером в наказание мне за то, что я не предал тебя: согласись, что все это скорее нечестно. Меня удивляет, что ты встаешь на ее сторону!

– Я не встаю на ее сторону, – тихо отвечала Франсуаза. Она чувствовала, что губы ее начинают дрожать. Одним своим словом Пьер пробудил в ней жгучую обиду; почему она упорно вставала на сторону Ксавьер? – Она так несчастна, – прошептала Франсуаза.

Она провела пальцами по векам, плакать она не хотела, но вдруг оказалась ввергнутой в пучину бездонного отчаяния. Она уже ни в чем не разбиралась, она устала искать выход. Она знала только то, что любит Пьера, и лишь его одного.

– Думаешь, я так уж счастлив? – сказал Пьер.

Франсуазу охватила такая щемящая тоска, что с губ ее готов был сорваться крик. Она стиснула зубы, но хлынули слезы. К сердцу ее подступило страдание Пьера; кроме его любви, все другое на земле не в счет, а весь этот месяц, когда он нуждался в ней, она предоставила ему отбиваться одному; было слишком поздно просить у него прощения, она слишком от него отдалилась, чтобы он все еще желал ее помощи.

– Не плачь, – с некоторым нетерпением сказал Пьер. Он без сочувствия смотрел на нее; Франсуаза прекрасно знала, что, восстав против него, она не имела права навязывать ему еще и слезы, но в ней смешалось все, и страдания, и сожаления. – Прошу тебя, успокойся, – сказал Пьер.

Она не могла успокоиться, она по собственной вине потеряла его, и ей не хватит всей жизни, чтобы оплакать это. Она закрыла лицо руками, Пьер шагал по комнате взад и вперед, но она уже о нем не беспокоилась, она утратила всякую власть над своим телом, мысли от нее ускользали, она была похожа на старую, разлаженную машину.

Внезапно Франсуаза почувствовала на своем плече руку Пьера. Она подняла глаза.

– Теперь ты меня ненавидишь, – сказала она.

– Да нет же, никакой ненависти, – с натянутой улыбкой отвечал он.

Франсуаза уцепилась за его руку.

– Знаешь, – произнесла она прерывающимся голосом, – я не так уж дружна с Ксавьер, но я чувствую на себе ответственность; десять месяцев назад она была молодой, пылкой, полной надежд, теперь это жалкая личность.

– В Руане она тоже была в плачевном состоянии и все время говорила о самоубийстве, – заметил Пьер.

– Это было не то, – отозвалась Франсуаза.

Она снова заплакала; это было мучительно, стоило ей представить себе бледное лицо Ксавьер, и она уже не могла решиться пожертвовать ею, пусть даже ради счастья Пьера. На мгновение она замерла, не отпуская руку, безжизненно лежавшую на ее плече. Пьер молча смотрел на нее. Потом, наконец, произнес:

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – Лицо его исказилось.

Отпустив его руку, Франсуаза вытерла глаза.

– Я ничего не хочу, – ответила она.

– Чего ты хотела только что? – спросил он, с трудом сдерживая нетерпение.

Франсуаза встала и направилась на террасу; ей было страшно просить его о чем-то; то, что он дарует ей против воли, лишь еще больше разъединит их. Она вернулась к нему.

– Я думала, что если бы ты встретился с ней, то, возможно, вернул бы ей свое дружеское расположение, она так дорожит тобой.

Пьер сразу остановил ее.

– Хорошо, я с ней встречусь, – сказал он.

Он вышел на террасу и облокотился на перила, Франсуаза последовала за ним. Опустив голову, он смотрел на земляную площадку, где прыгали несколько голубей. Франсуаза взглянула на его круглый затылок и снова почувствовала острое сожаление; в то время как он честно пытался обрести покой, она опять ввергла его в пучину терзаний. Ей вспомнилась радостная улыбка, с которой он ее встретил; теперь же перед ней стоял человек, полный горечи, который с негодующей покорностью собирался против воли выполнить требования, с которыми он не соглашался. Нередко она о чем-то просила Пьера, но во времена их единодушия никогда то, что один давал другому, не могло восприниматься как жертва. На этот раз она поставила Пьера в такое положение, когда он с обидой уступил ей. Она дотронулась до висков. Голова у нее болела, глаза жгло.

– Что она делает сегодня вечером? – внезапно спросил Пьер.

Франсуаза вздрогнула.

– Насколько я знаю, ничего.

– Хорошо! Тогда позвони ей. Если надо, я предпочитаю уладить это дело как можно скорее. – Пьер нервно впился зубами в свой ноготь.

– А Жербер?

– Ты встретишься с ним без меня.

Франсуаза набрала номер отеля; она узнавала ту судорогу, от которой сосало под ложечкой: вернутся все прежние муки. Никогда у Пьера с Ксавьер не будет спокойной дружбы, сама его поспешность уже возвещала грядущие бури.

– Алло! Не могли бы вы пригласить мадемуазель Пажес? – сказала она.

– Минуточку, подождите.

Она услышала стук каблуков по полу, звук голосов; на лестнице звали Ксавьер. Сердце Франсуазы бешено заколотилось, нервозность Пьера передалась и ей.

– Алло, – послышался встревоженный голос Ксавьер.

Пьер взял параллельную трубку.

– Это Франсуаза. Вы свободны сегодня вечером?

– Да, а что?

– Лабрус просил узнать, может ли он прийти к вам.

Ответа не последовало.

– Алло, – повторила Франсуаза.

– Прийти сейчас? – спросила Ксавьер.

– Вам это неудобно?

– Нет, напротив.

Франсуаза не знала, что еще говорить.

– Тогда решено, – сказала она. – Он сейчас придет. – Она повесила трубку.

– Ты заставляешь меня совершать ошибку, – недовольно сказал Пьер. – У нее не было ни малейшего желания, чтобы я пришел.

– Думаю, скорее она была взволнована, – возразила Франсуаза.

Они умолкли, молчание длилось долго.

– Я пошел, – сказал Пьер.

– Возвращайся ко мне, чтобы рассказать, как все обернулось, – сказала Франсуаза.

– Договорились, до вечера, – сказал Пьер. – Я думаю, что вернусь рано.

Подойдя к окну, Франсуаза смотрела, как он пересекает площадь, потом в полной прострации села в кресло. Ей казалось, что она сделала сейчас окончательный выбор, и выбрала она несчастье. Франсуаза вздрогнула, в дверь постучали.

– Войдите, – сказал она.

Вошел Жербер. Франсуаза с удивлением увидела свежее лицо, которое обрамляли черные и гладкие, как у китаянки, волосы. Перед ясностью этой улыбки скопившиеся в ее сердце тени развеялись. Она вдруг вспомнила, что в мире есть вещи, достойные любви, и это не Ксавьер и не Пьер; существовали снежные вершины, залитые солнцем сосны, сельские гостиницы, дороги, люди и их истории. Существовали смеющиеся глаза, дружески обращенные к ней.

Франсуаза открыла глаза и тотчас закрыла их. Уже занималась заря. Она была уверена, что не спала, каждый час она слышала, как звонят часы, и все-таки ей казалось, что она легла всего несколько минут назад. Когда, обсудив с Жербером подробный план их путешествия, она вернулась в полночь, Пьера еще не было; несколько минут она почитала, потом погасила свет и попыталась заснуть. Было естественно, что объяснение с Ксавьер затянулось, она не хотела задаваться вопросом о его исходе, не хотела снова чувствовать, как горло сжимают тиски, не хотела ждать. Заснуть ей не удалось, но она погрузилась в оцепенение, в котором звуки и образы отражались до бесконечности, как в лихорадочные часы ее болезни. Время показалось ей коротким. Возможно, конец ночи ей удастся миновать без страха.