Симона Бовуар – Гостья (страница 44)

– А как вы строите глазки? – спросила Франсуаза.

– Вот так, – ответила Ксавьер. Она украдкой направила на графин с оранжадом лживый, вызывающий взгляд, и снова Франсуаза пришла в замешательство – не потому, что Ксавьер обладала талантом, который ее смущал, а потому, что она с таким удовольствием восхищалась этим.

– И тогда…

– Тогда мы пригласили ее сесть, – продолжила Ксавьер.

Бесшумно отворилась дверь; к постели подошла молоденькая медсестра со смуглым лицом.

– Пора делать укол, – бодрым тоном сказала она.

Ксавьер встала.

– Вам не обязательно уходить, – сказала медсестра, наполняя шприц зеленой жидкостью. – Это всего одна минута.

Ксавьер взглянула на Франсуазу с несчастным видом, в котором сквозил упрек.

– Знаете, я не кричу, – с улыбкой заметила Франсуаза.

Шагнув к окну, Ксавьер прислонилась лбом к стеклу. Откинув одеяло, медсестра обнажила часть бедра. Кожа вся была разукрашена синяками, а под ними – множеством твердых шариков. Резким движением медсестра вонзила иглу. Она была умелой и совсем не причиняла боли.

– Вот и все, – сказала она, взглянув на Франсуазу с немного сварливым видом. – Не надо много разговаривать, вы утомите себя.

– Я не разговариваю, – ответила Франсуаза.

Улыбнувшись ей, медсестра вышла из палаты.

– Какая ужасная женщина! – сказала Ксавьер.

– Она милая, – возразила Франсуаза. Она была исполнена вялой снисходительности к этой ловкой и предупредительной девушке, которая так хорошо за ней ухаживала.

– Как можно быть медсестрой! – Ксавьер бросила на Франсуазу испуганный и брезгливый взгляд. – Она сделала вам больно?

– Да нет, это совсем не чувствуется.

Ксавьер вздрогнула. Она способна была по-настоящему испытывать дрожь при виде образов.

– Вонзающаяся в мою плоть иголка – я не смогу этого вынести.

– Если бы вы были наркоманкой… – сказала Франсуаза.

Ксавьер с презрительным смешком откинула голову назад.

– Ах, это я сама себе бы делала. Себе я могу делать что угодно.

Франсуаза узнала этот высокомерный и обиженный тон.

Ксавьер судила людей не столько по их действиям, сколько по ситуациям, в которых те находились даже не по своей воле. Она готова была закрыть глаза, поскольку речь шла о Франсуазе, но быть больной – это серьезная провинность; она вдруг вспомнила об этом.

– И все-таки вам придется это вынести, – заметила Франсуаза и не без доли недоброжелательства добавила: – Возможно, с вами это когда-нибудь случится.

– Ни за что, – ответила Ксавьер, – я скорее отдам концы, чем пойду к врачу.

Ее мораль отвергала лечение. Это было пошло – упорствовать жить, если жизнь ускользает. Она ненавидела любое упорство как недостаток свободы и гордости.

«Она позволит лечить себя, как любая другая», – с раздражением подумала Франсуаза, однако это было слабое утешение. В эту минуту Ксавьер, в черном костюме, была тут, свежая и свободная. Блузка из шотландки со строгим воротником подчеркивала сияющую свежесть ее лица, волосы ее блестели. Лишенная свободы действий, Франсуаза находилась во власти медсестер и докторов. Она была худой и некрасивой, совсем немощной и едва могла говорить. И внезапно свою болезнь она ощутила как унизительный позор.

– Вы закончите рассказывать мне свою историю? – сказала она.

– А она не придет снова нам мешать? – насупившись, спросила Ксавьер. – Она даже не стучит.

– Не думаю, что она вернется, – ответила Франсуаза.

– Так вот! Та женщина подала знак своей подруге, – с усилием продолжила Ксавьер, – и они расположились рядом с нами. Та, что помоложе, допила виски и вдруг повалилась на стол руками вперед, прислонившись щекой к локтю, словно малое дитя. Она смеялась и плакала – все сразу; волосы ее взъерошились, на лбу выступил пот, и притом она оставалась опрятной и чистой. – Ксавьер умолкла, мысленно она вновь видела всю сцену. – Это поразительно, когда кто-то доходит до какого-то предела, действительно до предела, – продолжала она; с минуту она молчала, устремив взгляд в пустоту, потом с живостью проговорила: – Другая трясла ее, она во что бы то ни стало хотела ее увести. Она была похожа на заботливую шлюху, знаете, из тех шлюх, которые не хотят бросать на погибель своего любовника из корысти, собственнического инстинкта и своего рода грязной жалости. Все вместе.

– Понимаю, – сказала Франсуаза.

Можно было подумать, что целые годы своей жизни Ксавьер провела среди шлюх.

– Кто-то стучит? – спросила Франсуаза, прислушиваясь. – Скажите, пожалуйста, чтобы вошли.

– Войдите, – ясным голосом произнесла Ксавьер. Тень недовольства промелькнула в ее глазах.

Дверь отворилась.

– Привет, – сказал Жербер. Немного смутившись, он протянул руку Ксавьер. – Привет, – повторил он, подойдя к кровати.

– Как мило, что вы пришли, – сказала Франсуаза.

Она и не помышляла о его визите, но была удивлена и обрадована его появлением. Казалось, в палату ворвался свежий воздух, сметая запах болезни и душную теплоту воздуха.

– Какой странный у вас вид, – сочувственно улыбнулся Жербер. – Вы похожи на вождя индейского племени сиу.

– Я вылечилась, – ответила Франсуаза. – Такие вещи решаются за девять дней; обычно либо отдают концы, либо лихорадка проходит. Присаживайтесь.

Жербер снял свой шарф, шерстяной шарф с крупными рубчиками ослепительной белизны. Присев на пуф посреди палаты, он с немного затравленным видом переводил взгляд то на Франсуазу, то на Ксавьер.

– У меня уже нет температуры, но я еще не уверена в своих силах, – сказала Франсуаза. – Скоро мне должны сделать рентгеноскопию. Я вот думаю, что будет, когда я спущу ноги с кровати. Собираются исследовать мое легкое, чтобы узнать, что с ним на самом деле. Доктор говорил, что, когда меня доставили сюда, мое правое легкое было похоже на кусок печени, и другое тоже потихоньку начинало превращаться в печенку.

Она слегка закашлялась.

– Надеюсь, они снова обрели должную плотность. Представляете, если бы мне пришлось годы провести в санатории.

– Было бы невесело, – сказал Жербер; в поисках вдохновения он обвел глазами палату. – Сколько у вас цветов! Можно подумать, комната невесты!

– Корзина – это от учениц школы, – ответила Франсуаза. – Горшок с азалиями – это Тедеско и Рамблен; Поль Берже прислала анемоны.

У нее снова начался кашель.

– Вот видите, вы кашляете, – с чересчур горячим сочувствием заметила Ксавьер. – Медсестра запретила вам разговаривать.

– Вы благоразумная сиделка, – сказала Франсуаза. – Я умолкаю.

Наступило недолгое молчание.

– И что, что сталось с теми женщинами? – спросила Франсуаза.

– Они ушли, вот и все, – сквозь зубы ответила Ксавьер.

С героической решимостью Жербер отбросил закрывавшую его лицо прядь.

– Мне очень хотелось бы, чтобы вы поскорее поправились и пришли посмотреть на моих кукол, – сказал он. – Знаете, дело движется, спектакль будет готов через две недели.

– Но вы поставите за год и другие? – спросила Франсуаза.

– Да, теперь, когда есть помещение. В «Имаж» хорошие ребята; мне не нравится, что они делают, но они на редкость сговорчивы.

– Вы довольны?

– Я в восторге, – ответил Жербер.

– Ксавьер говорила, что ваши куклы такие красивые, – сказала Франсуаза.

– Это глупо, мне надо было принести вам одну, – сказал Жербер. – У них там куклы на нитях, а у нас куклы как в кукольном театре. Мы руками заставляем их ходить, так гораздо забавнее. Они сшиты из клеенки, с большими расширяющимися юбками, которые скрывают всю руку: надеваются, как перчатка.

– Вы сами их сделали? – спросила Франсуаза.

– Мы вместе с Молье, но все идеи мои, – без ложной скромности сказал Жербер. Он так был переполнен интересующим его предметом, что забыл о своей застенчивости. – Знаете, маневрировать не так удобно, поскольку у движений есть ритм и выразительность, но я начинаю овладевать этим умением. Вы не представляете, сколько мелких проблем возникает с мизансценами. Взять хотя бы подготовку свидания. – Он поднял в воздух обе руки. – В каждой руке держишь куклу. Если хочешь одну отправить на край сцены, нужно найти предлог, чтобы в то же время передвинуть и другую. Это требует изобретатель– ности.