Симона Бовуар – Гостья (страница 40)
Ксавьер сосредоточилась.
– Я это сделаю, – с проникновенным видом сказала она. Веки ее дрогнули. – Мне так хотелось бы, чтобы вы хоть немного были мной довольны.
– Я уверена, что вы станете настоящей актрисой, – ласково сказала Франсуаза.
– У вас появилась хорошая идея. – Лицо Ксавьер посветлело. – Весь конец получится лучше, если я буду стоять.
Она встала и с живостью произнесла:
–
– Все получилось, – весело сказала Франсуаза.
«Интонации, выражение лица Ксавьер были пока еще всего лишь намеками, но изобретательными и прелестными; если бы только можно было вдохнуть в нее немного воли», – подумала Франсуаза: утомительно будет, если придется на руках нести ее таким образом к успеху.
– Вот и Лабрус, – сказала Франсуаза. – Он безупречно точен.
Узнав его шаги, она открыла дверь. Пьер радостно улыбнулся.
– Приветствую вас!
Он был придавлен тяжелым пальто из верблюжьей шерсти, придававшим ему вид молодого медвежонка.
– Ах, до чего же мне надоело. Весь день я занимался подсчетами вместе с Бернхаймом.
– Ну что ж! А мы не теряли времени даром, – сказала Франсуаза. – Ксавьер показала мне сцену из «Случайности». Увидишь, как она хорошо поработала.
Пьер с ободряющим видом повернулся к Ксавьер:
– Я в вашем распоряжении.
Ксавьер до того боялась высунуться наружу, что в конце концов согласилась брать уроки у себя в комнате. Однако она не шелохнулась.
– Только не сразу, – умоляюще попросила она. – Можно подождать еще немного?
Пьер вопросительно взглянул на Франсуазу:
– Ты согласна подержать нас недолго?
– Оставайтесь до половины седьмого, – сказала Франсуаза.
– Да, всего лишь полчасика, – отозвалась Ксавьер, переводя взгляд с Франсуазы на Пьера.
– У тебя усталый вид, – сказал Пьер.
– Думаю, у меня начинается грипп, – ответила Франсуаза. – Пришло время.
Время пришло, но тут еще и недостаток сна. У Пьера было железное здоровье, а Ксавьер наверстывала днем. Оба мило посмеивались над Франсуазой, когда ей хотелось лечь раньше шести часов.
– Что рассказал Бернхайм? – спросила она.
– Он снова говорил о планах на гастроли, – ответил Пьер. Он заколебался и добавил: – Цифры, конечно, заманчивые.
– Но у нас нет такой необходимости в деньгах, – с живостью возразила Франсуаза.
– Гастроли? А где? – спросила Ксавьер.
– В Греции, Египте, Марокко, – с улыбкой ответил Пьер. – Когда придет время, мы возьмем вас с собой.
Франсуаза вздрогнула. Это были пустые слова, но неприятно, что Пьер решился их произнести, щедрость его была необдуманной. Если когда-нибудь такое путешествие состоится, она решительно была намерена осуществить его вдвоем с ним: конечно, придется тащить за собой труппу, но это было не в счет.
– Это будет еще не скоро, – заметила она.
– Ты считаешь, если мы позволим себе небольшие каникулы, это может пойти во вред? – вкрадчивым тоном спросил Пьер.
На этот раз Франсуазу с ног до головы пронзил смерч; никогда Пьер даже не рассматривал такую идею, ведь он был на подъеме. Следующей зимой они поставят его пьесы, должна выйти его книга, у него было множество планов касательно развития школы. Франсуазе не терпелось, чтобы он достиг вершины своей карьеры и придал наконец своему творчеству окончательный облик. Она с трудом сдержала дрожь в голосе.
– Сейчас не время, – произнесла она. – Ты прекрасно знаешь, что в театре главный вопрос – своевременность. После «Юлия Цезаря» с нетерпением будут ждать твоего возвращения в начале сезона: если ты пропустишь год, люди уже будут думать о чем-то другом.
– Золотые слова. Ты, как всегда, все говоришь правильно, – с оттенком сожаления сказал Пьер.
– До чего же вы благоразумны! – Лицо Ксавьер выражало искреннее и негодующее восхищение.
– О! Но когда-нибудь это осуществится, – весело сказал Пьер. – До чего приятно будет высадиться в Афинах, в Алжире, расположиться в их жалких театриках. А после спектакля, вместо того чтобы сидеть в «Доме», устроиться на циновках в глубине какого-нибудь мавританского кафе и курить киф.
– Киф? – с зачарованным видом спросила Ксавьер.
– Это такое растение с опием, которое они там выращивают. Похоже, от него возникают волшебные видения, хотя у меня их никогда не было, – с разочарованным видом добавил он.
– У вас меня это не удивляет, – с ласковой снисходительностью сказала Ксавьер.
– Это курят в прелестных трубочках, которые торговцы готовят специально для вас, – сказал Пьер. – Вы сможете гордиться, получив персональную маленькую трубку!
– У меня-то наверняка будут видения, – заметила Ксавьер.
– Помнишь Мулэй Идрисс? – с улыбкой обратился Пьер к Франсуазе. – Где мы курили эту трубку, которую наверняка изъеденные сифилисом арабы передавали из рук в руки?
– Прекрасно помню, – ответила Франсуаза.
– Тебе было несладко, – заметил Пьер.
– Ты тоже был не на высоте, – парировала Франсуаза.
Она с трудом выдавливала из себя слова и была до предела напряжена. Между тем это были слишком отдаленные планы, и она прекрасно знала, что без ее согласия Пьер ничего не решит. Все просто – она скажет нет, и не о чем беспокоиться. Нет. Нет, будущей зимой они не поедут. Нет, Ксавьер они не возьмут. Она вздрогнула. Должно быть, у нее началась лихорадка, руки были влажные, все тело горело.
– Надо идти работать, – сказал Пьер.
– Я тоже буду работать. – Франсуаза через силу улыбнулась. Они должны были почувствовать, что с ней происходит что-то неладное, наступило какое-то замешательство. Обычно она умела лучше себя контролировать.
– У нас есть еще пять минут, – с недовольным видом улыбнулась Ксавьер. Она вздохнула. – Всего пять минут.
Глаза ее обратились к лицу Франсуазы, потом остановились на руках с удлиненными ногтями. Когда-то Франсуаза была бы тронута этим пылким взглядом украдкой, однако Пьер обратил ее внимание на то, что Ксавьер нередко пользовалась такой уловкой, если чувствовала, что ее переполняет нежность к нему.
– Три минуты, – произнесла Ксавьер, не спуская глаз с будильника; сожаление едва скрывало упрек. «А ведь я не так скупа на себя», – подумала Франсуаза. Разумеется, по сравнению с Пьером она выглядела скупой; в последнее время он больше ничего не писал, беспечно расточая себя; она не могла соперничать с ним, она этого не хотела. И снова ее пронзила жгучая дрожь.
Пьер встал.
– В полночь я найду тебя здесь?
– Да, я никуда не выйду, – ответила Франсуаза. – Жду тебя на ужин. – Она улыбнулась Ксавьер: – Будьте мужественной, это лишь трудный момент.
Ксавьер вздохнула.
– До завтра, – сказала она.
– До завтра, – отозвалась Франсуаза.
Сев за свой стол, она безрадостно взглянула на чистые листы; голова у нее была тяжелой, ломило затылок и спину. Она знала, что работать будет плохо. Ксавьер опять откусила полчаса, ужасно, сколько времени она пожирала. У них с Пьером никогда теперь не было больше ни свободного времени, ни уединения, ни даже просто отдыха. Они достигли состояния нечеловеческого напряжения. Нет, она скажет нет. Собрав все свои силы, она скажет нет, и Пьер ее послушает.
Франсуаза почувствовала в себе некую слабину, что-то пошатнулось; Пьер с легкостью откажется от этого путешествия, ему не так сильно этого хочется. Ну а дальше? К чему это приведет? Самое тревожное было то, что сам он не восстал против этого проекта; неужели он так мало дорожит своим творчеством? Не перешел ли он уже от замешательства к полнейшему равнодушию? Не было никакого смысла навязывать извне видимость веры, которой у него уже не оставалось; зачем желать чего-то для него, если это без него и даже против него? Решений, которых Франсуаза от него ожидала, она требовала от его воли; все ее счастье покоилось на свободном волеизъявлении Пьера, и это как раз то, на что она не имела влияния.
Она вздохнула. По лестнице кто-то торопливо поднимался, раздался стук в дверь.
– Войдите, – сказала она.
В дверном проеме появились вместе два лица, и оба улыбались. Ксавьер спрятала свои волосы под толстым шотландским капюшоном, Пьер держал в руке трубку.
– Ты будешь нас ругать, если мы променяем урок на прогулку по снегу? – спросил он.